Книга Ты моя зависимость, страница 19 – Анна Гром

То, как погано поступал с хорошей девочкой. Как с вещью. Эта Даша была символом того, как ему жить не получится. Хорошая девочка, в будущем жена и детишки – не его история. Это история не того, кто может сдохнуть под пулями в любой момент. Или если его не спишут к чертям собачьим. А если спишут, чем заниматься на гражданке? Как семью содержать? Да кому он сдался со своим ПТСР, паничками и психозами?

Всё это прокручивалось закольцованной аудиоплёнкой под огромной красной луной в часы осточертевшей бессонницы. И грохотало в голове сейчас, беспощадно добавляя предлог «не», когда капитан обнаружил себя среди груды биомассы, в которую превратились далеко не безнадёжная группа. И совсем они были не ослы, и разведданные оказались полнейшей подставой, и это «мне НЕ всё равно» набатом по мозгам.

Он запомнил каждого в лицо. Мухин – длинный и рыжий, лучший на стрельбище, Ушаков, ушастый, тупой как бревно и неимоверно выпендрёжный засранец, Витька и Колька, не разлей вода, напоминали Разумовскому их с Денчиком. Так и лежат вповалку, видно, один другого прикрывал, так и остались. Над головой грохотали вертолеты подкрепления, которое уже не поможет – слово «подразделение» безвозвратно сменилось на слово «останки».

Среди груды дымящихся трупов Разумовский не ощущал, как собственное тело равномерно прошито осколочными, и кровавая жижа стекает прямо по пальцам, растворяясь в сухой, жадной до влаги почве. Он ничего не чувствовал кроме тупого оцепенения и клокочущей под рёбрами ярости, нарастающей песчаной бурей с каждым неверным шагом вдоль этой адовой Сикстинской капеллы. Одна ничтожная ошибка, стоившая пяти месяцев бездарно профуканного времени и полутора десятков жизней. Ни одному из этих парней ещё и двадцати пяти не было.

— Капитан, вас срочно переправят в Москву, – бледный майор Савинов направлял его неверные шаги к медицинскому вертолёту, пока схлынувшая адреналиновая волна не опрокинула капитана ничком на землю. А Разумовскому хотелось выломать ему безупречные зубы и затолкать керамические осколки в глотку, окончательно теряя над собой контроль.

Савинов исчез из поля зрения быстрее, чем капитан успел даже замахнуться. Разумовский до скрипа продавленной жести впечатывал носок сапога в несчастный контейнер с препаратами – всё, что ему осталось, пока бесстрашный полевой врач подкрадывался к нему с безопасных сторон, чтобы вколоть что-то обезболивающее, обеззараживающее и седативное. До самого приземления в родной столице он бултыхался в блаженном отупении на грани истерии, пока действие инъекций не отпустило его в госпитале быстрее, чем рассчитывали полевые медики.

— Хотите в психи меня записать? И закрыть?

На приём к Наталья Романовой, противной рыжей психотеравтки, Разумовский попал спустя три месяца после ранения, почти сразу после выписки. И теперь эта встреча казалась ему очередной формальностью, которую нужно перетерпеть. Но Наталья думала иначе.

— Закрыть вряд ли. Но пригодность твоя к службе вызывает у меня всё больше вопросов.

Эта рыжая сухая тётка вызывала желание нарисовать ей мишень на лбу и прострелить нахрен. Или просто хорошенько отпялить, потому что, по всей видимости, сделать это некому. Поэтому она и вцепилась, как клещ, мечтая урыть его и самоутвердиться. Так думал Разумовский. Так он хотел думать, несмотря на то что произошло. Чисто технически его вины в этом не было, вина должна была лечь на хреновую разведку. Но это если копать. А если не копать, то легче всего всё свалить на командирский состав.