Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 37 – Анна Гром

Отца Димитрия я хорошо знаю — отпевали у него Маринку, и я часто захаживаю к нему в храм, чтобы купить самых дорогих свечей и заказать сорокоусты за упокой. За дороговизну Димитрий часто качал головой неодобрительно, говорил, что стоимость свеч и величина пожертвований не делают дорогу к Богу короче.

— Отец Димитрий, — приветствую взмахом руки, потому что подойти ближе и пожать руку пока не нахожу возможностей. Снега в этом году навалило прилично, главная дорога к воротам словно окоп, вокруг сугробы по метру, а вдоль забора так вообще по колено, можно и без обуви остаться. — Что это вы тут?

— Оградка вот упала, ремонтирую. Я, Ростислав, кузнечным делом занимаюсь, помимо моих прямых, так сказать, обязанностей. Нравится мне, да и польза людям. Ну и руки силы не теряют.

Он улыбается, а я вдруг задумываюсь, а сколько ему лет-то? На улице мороз, а он в тонкой спецовке орудует. Другой бы на его месте уже с пневмонией бы валялся. Тем более, человек в возрасте. А он тут копается, да ещё и один. Да зимой!

— Ну надо же! Бог в помощь, отец! — Я хотел было двинуться дальше в зияющую черноту ворот, но голос отца Димитрия останавливает меня, едва я ногу заношу, чтобы шаг сделать.

— Зачастил ты, Ростислав, — негромко произносит он, навалившись грудью на черенок лопаты. Смотрит на меня таким внимательным взглядом, будто до нутра решил пробрать. У меня аж холодок пошёл по спине. — Живым тут долго задерживаться не след. Земля холодная, она тепло любит забирать.

Я чувствую, как немеют пальцы и уши леденеют под капюшоном куртки, я же шапку не ношу, в машине же всё время…

— Дома тишина давит, отец. А здесь... здесь вроде как всё честно. Никто не врет, никто не суетится, никто никого не предаёт.

Отец Димитрий хмыкает, и в этой усмешке не было церковного смирения — скорее горький опыт человека, который мерил жизнь не молитвами, а шагами по раскаленной земле.

— Честно, говоришь? Смерть — она всегда честная, потому что окончательная. А ты ведь себя заживо сюда прикопать пытаешься. Думаешь, один ты такой, вдовец безутешный?

Он присаживается прямо на сложенные в рядки части кованых решёток, которые скоро станут оградой для кого-то из спящих в земле, и жестом манит меня присесть рядом. От него пахнет гарью, металлом и старым табаком — привычка, от которой отец Димитрий так и не смог до конца избавиться.

— Я ведь до прихода в храм не кадилом махал, — говорит он, глядя куда-то поверх далёких крестов, припорошенных снегом. — Командиром был. Чечню прошел, два контракта. Там, парень, не просто люди гибли — там целые миры схлопывались за секунду. Я своих ребят в цинковых гробах пачками отправлял. Сам их грузил, сам их матерям в глаза смотрел. И каждый раз думал: почему они, а не я? Я ведь старше, я их вести должен был, а привел в землю.

Он замолкает, и я слышу, как где-то вдалеке ворона бьёт крыльями по замерзшей ветке. Или не ворона…

— Когда вернулся, думал — всё, отжил своё. Душа выгорела начерно. Стал пить. Пил так, что дна не видел. Просыпался в канавах, не помнил, какой день, какой год. Хотел, чтобы сердце просто остановилось. Казалось, это будет высшей справедливостью — сдохнуть в грязи, раз не уберег своих пацанов.

Я слушаю его, и мороз вдруг перестаёт казаться таким обжигающим. Его слова ложатся на сердце тяжелыми каплями расплавленного свинца.