Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 2 – Анна Гром

Поглубже натягиваю капюшон, топаю через белые воротца прочь. На мне одна толстовка да жилетка, пора куртку зимнюю доставать с антресолей, да неохота. Промёрзнуть до костей и помереть от какой-нибудь болячки мне не страшно. Наверное, поэтому меня ни одна зараза не берёт.

Есть такой закон Гамперсона — теория, согласно которой вероятность достижения поставленной задачи имеет обратную зависимость от силы желания: чем сильнее человек чего-то хочет, тем меньше у него шансов это получить. В моём случае это всегда работает.

На обочине, недалеко от моего чёрного «Крузака», стоит голубая «Омода». Изящная дамская машинка, несмотря на то что позиционируется как внедорожник. Вдоль кромки снега и грязи идёт молодая девушка. Хотя, кто их теперь знает с этими косметологами, настолько ли она молодая, как кажется на первый взгляд.

На лицо вроде девушка, а глаза взрослой женщины, повидавшей жизнь. Идёт она туда же откуда я только вышел. В руках у неё букет алых роз.

Она не смотрит на меня, как не смотрят друг на друга те, кто приходит в место своей скорби. Потому что смотрят они обычно не вокруг и не на кого-то, а внутрь себя. А я вот почему-то посмотрел.

Волосы у неё светлые, пальто по-осеннему тонкое, красное, как розы в её руках. Яркое пятно в кромешной мгле этого печального места. Лицо бледное, бескоровное, миловидное, но невыразительное. Как будто выпитое горем.

Её горе ещё остро. Не так давно похоронила кого-то. Сколько я таких перевидал за эти три года, как я хожу сюда также часто, как на работу. Научился определять, кто хлебнул горя на днях, а кто на родительские ездит раз в год.

Она подходит ближе, я уступаю ей тонкую, едва вытоптанную тропинку, отхожу чуть дальше, к лесу, в снег. Она смотрит себе под ноги, прячется в свой горестный кокон всё глубже. Я чувствую запах сладких духов. Девичьих. Вдыхаю его полной грудью.

Я три года не спал с женщинами. Никого не подпускал к себе ни на раз, ни на два. Не хотелось никого и ничего. Память о любимой жене связала меня по рукам и ногам, стреножила меня, отправила в долгую кому всю физиологию.

А сейчас мне этот запах дурью бьёт по башке, я аж оборачиваюсь ей вслед.

Просто женщина. Ладненькая, но ничего особенного.

А по кончикам пальцев ток бежит, и этот давно забытый охотничий азарт просыпается жаром в ширинке джинсов.

Встаю возле своего «Лэнд Крузера», жму на автозапуск. Сбрасываю капюшон с головы, смотрю на небо, вдыхаю свежий колючий воздух, с примесью выбросов и мороза. Мелкий снег белой крупой сыплет мне на макушку, тает на отросшей бороде, в которой торчат одинокие седые волоски. Маринка бородатых не любила, брился я только ради неё. А сейчас мне плевать. Выбрасываю из головы все эти межполовые волнения, сажусь за руль.

Ещё час в пробках ехать по этим дорогам подмороженным...

— Всё! Разводимся. Достало всё.

Валера злобно кидает папки на стол и падает на диван, запрокидывает голову. Долго смотрит в потолок, водит по нему глазами, кусает губы. Он всегда так делает, когда принимает какое-нибудь судьбоносное решение.

До меня смысл слова «разводимся» доходит не сразу.

У меня этого слова в обиходе нет. Слово это к нашей с Валерой паре никак не применяется, хоть так его крути, хоть эдак. Не можем мы развестись, не бывает такого.