Книга Стать хищной птицей, страница 142 – Кира Брайан

— Знаешь, я долгие годы восхищался тем, как выдрессировал тебя твой папаша. Думал, вот послушная болонка. Чуть что, сразу к ноге. – Он чуть прошелся вдоль камина. – Но ошибся. Ты не цирковой песик, что лает по свистку и вгрызается в добычу лишь для того, чтобы за ушком почесали. Охотник, боец и воин. А таким можно только родиться.

— Что ты несешь?! – Сокол сделал шаг вперед, упираясь руками в спинку кресла. – Что за дифирамбы ты мне тут поешь? Ты знаешь, что я пришел, чтобы убить тебя. Неужели все еще надеешься, что сжалюсь от этой глупой лести?

— А знаешь, есть тонкая грань между безумием и одержимостью. – Гуров подошел ближе к Соколу. – Она настолько неразличима, что ее можно увидеть только тогда, когда человек уже переходит в крайность.

— Хватит заговаривать мне зубы. – Сокол наставил нож на Гурова.

— Спроси у меня кто, отказался бы я от того дня расплаты с твоим отцом, если бы остался на свободе, я бы сказал, что не отказался. – Его губы растянулись в улыбке. – Так я могу наблюдать за здоровой одержимостью, силой, что полыхает в твоих венах, а это, знаешь, прекрасное кино. Меня всегда поражала мощь людей, которые даже не представляют, сколько в них силы.

— Ты не жалеешь о смерти Филина и Дрозда? – Сокол распахнул глаза. – Твои люди убили невинного человека. Убили просто так! И хватает наглости говорить мне о том, что это было правильно?

— Не жалею. – Гуров раскинул руки. – Скульптуру, которую вылепил твой отец, я обжег и сейчас могу наблюдать за ее величием.

— Ты безумен. – Сокол отступил, не выпуская ножа из рук.

— Вот ты уже и замечаешь эту грань. – Гуров вскинул голову. – Но мое безумие исходит от ядовитой стрелы, тонкой иглы, что таится под кожей. И, к моему сожалению, оно побеждает одержимость. Я хочу восхищаться охотниками, а не нести бремя за трусов, что расставляют капканы. – Он сделал рывок, а после расплылся в улыбке. – Я не хочу видеть крах героев от рук ублюдков, что кичатся властью.

Сокол не сразу понял, что произошло. Он взглянул вниз и увидел, как нож вонзился в ребра Гурова. Его голубая рубашка окрасилась в красный цвет. Гуров обхватил плечи Сокола сильнее и сделал еще один рывок навстречу. Его губы побледнели, а после на них выступили капли крови. Тело Гурова пошатнулась, и Сокол подхватил его одной рукой за пояс, чтобы он не рухнул на пол, раскраивая себе плоть.

— Моя кровь пролита не за прошлые грехи. – Он в последний раз улыбнулся, а после оттолкнул от себя Сокола, тем самым вырывая нож из тела.

— Нет! – Сокол хотел кинуться к нему, но кровь уже хлынула из раны, заливая всю одежду и пол.

Гуров рухнул на колени, а после окончательно свалился на пол, хрипя от боли. На лице мужчины до сих пор оставалась эта жуткая ухмылка, окрашенная в алый цвет. Он не сводил взгляда с Сокола, пока глаза не остекленели и не застыли, словно лед тонкой коркой на луже. Гуров лежал посреди гостиной, и его кровь заливала пол только сильнее, превращая светлое чистое дерево в красное, грязное. Сокол сжимал нож в руке с такой силой, что костяшки побледнели, и рука судорожно тряслась в воздухе. Еще немного простояв над телом Гурова, Сокол посмотрел на свои руки. Снова в крови, снова железо. Кошмар, что долгое время по пятам бродил за ним по тропкам леса, снова случился наяву. И теперь, когда тьма в сердце должна была рассеяться, почему-то осталась только пустота. Чтобы не накрыла паника и не добила преждевременным осознанием, что это конец, Сокол подхватил кочергой полено из камина и бросил его на кресло, а угли разворошил, чтобы пламя загорелось с новой силой. Все должно сгореть, вся испорченная чистота. Слова, которые были сказаны, должны утонуть в пламени. Тело Гурова должен окутать дым, пламя уничтожит его, как страшный сон. Пусть он останется монстром из-под кровати, чудовищем в шкафу, которого Сокол так рьяно мечтал поймать. Только монстров не существует, а чудовище – это всего лишь пуховик, что выглядывает из-за дверцы.