Книга Путешественница, страница 413 – Диана Гэблдон

Слушатели снова заохали, понимая, о чем идет речь. Китаец же потянул переводчика за рукав и уточнил что-то.

— Да, прости, — поправился Джейми и провозгласил: — Я сказал «к женщине», но это не так: надо понимать под этим женщин вообще, всех. Так? — обратился толмач к китайцу.

Тот кивнул маленькой круглой головой, на которой читалась тоска по родине, по ушедшим временам и готовность защищать свой выбор.

— Именно так. Женщины были самыми прекрасными созданиями, каких я когда-либо видел. Они очень красивы, подобно лотосу, грациозны, утонченны, как молочай на ветру. Существуют мириады звуков, присущие только им, и они всегда разные — щебет ли рисовки, соловьиные трели, воронье ли карканье, — здесь мистер Уиллоби ухмыльнулся и сузил глаза, отчего они сделались щелочками, а моряки засмеялись, живо представив каркающих переругивающихся женщин, — и всегда женщина прекрасна и желанна. Я всегда писал только о них, о девочках, девушках и женщинах, и довольно редко о конкретной госпоже. Они прекрасны: их груди пахнут абрикосами и подобны абрикосам на вкус, особенно когда их обладательница просыпается на рассвете, их лобок нежен и наполняет руку подобно спелому персику.

Эти слова были встречены немым восхищением, сменившимся разнообразными возгласами, а пораженный Фергюс зажал руками уши Марсали.

— Еще бы его не позвали ко двору! — оценил мастерство китайца Риберн. — Язычники, и слог языческий, но все равно здорово.

— Точно по праву носил помпон на шапке, — отозвался Мейтленд.

— Может, стоит выучиться китайскому, а? — подал идею помощник шкипера. — А стихи у тебя с собой, малый?

Джейми замахал руками, давая знак молчать, но в задних рядах все равно галдели: палуба была полна моряков, образовавших круг, центром которого являлась мачта с сидевшим под ней мандарином.

— Была ночь фонарей, очень большой праздник, — заговорил опять мистер Уиллоби. — В это время все люди выходят на улицу, и мне было сподручно бежать. Торжества начинаются в сумерки, и тогда я надел страннические одежды.

— В качестве траура китайцы носят белые одеяния, а не черные, как мы. — Джейми счел необходимым дать пояснения к рассказу. — Тогда они совершают паломничество к гробницам предков.

— В руках я держал анонимный фонарь, то есть такой, на котором не указаны ни имя, ни адрес. Никто не мог меня видеть — я проскользнул сквозь толпу праздновавших. Было очень красиво: слуги во дворце били в гонги, караульные — в барабаны из бамбука, над дворцом запустили многочисленные фейерверки.

Маленький мандарин погрустнел.

— Каждый поэт хотел бы попрощаться с родиной так, как это сделал я, — бежать в праздник, когда все веселы и нет места унынию. Таким я и запомнил Китай. Уже в воротах, охраняемых стражниками, я обернулся и увидел будто бы запретный сад, куда мне не было более доступа. Крыши дворцовых зданий сияли пурпуром и золотом и издали напоминали прекрасные цветы…

Праздничная ночь была благосклонна к беглецу, но день принес невзгоды.

— Я запамятовал, что у меня длинные ногти, — внезапно сказал китаец. — Все мандарины должны носить длинные ногти как показатель того, что физический труд не для них.

По этому знаку его, конечно, узнали уже в доме, где он попросил приюта на время. Слуга донес начальнику стражи, а тот отправил погоню вслед за И Тьен Чо. Чудом попавшаяся канава, поросшая кустарником, сохранила жизнь китайцу.