Книга Путешественница, страница 257 – Диана Гэблдон

— Адама и Еву из Эдема изгнал архангел Михаил? — Я стягивала с его ног чулки.

Джейми улыбнулся.

— Что же, я похож на стража добродетели? А Фергюс, стало быть, змей-искуситель? — Он поднял меня. — Англичаночка, не стой на коленях передо мной. Ты не служанка.

— Я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы помочь мужу раздеться. Тебе было нелегко сегодня, хотя, конечно, мальчику было хуже. — Я подняла Джейми с кровати.

Он был все еще вымазан в саже; руки были обожжены и покрыты волдырями.

— Мм…

Я хотела было помочь ему снять штаны, но он удержал мои руки у себя на поясе и прижался к моей макушке.

— Я не все сделал правильно по отношению к мальчику.

— Разве? Ты поддержал в нем бодрость духа. Он успокоился и перестал мучиться.

— Может быть. Молитвы, может, и не пособят, но и не навредят. Но я не рассказал ему всего.

— Что же ты умолчал?

Я поцеловала Джейми, чувствуя запах дыма и мужского пота.

— Мужчина после убийства идет к женщине. Когда болит душа, только она способна исцелить. Если есть жена, это делает она, если нет — подвернувшаяся птичка.

Я нашла шнур на его штанах и развязала его.

— Поэтому ты не остановил его, когда он пошел к Мэри?

Джейми не придерживал упавшие штаны.

— Остановить его было выше моих сил. Наверное, отпустить его с девушкой — это лучшее, что можно было сделать. Он еще очень юн, но может справиться. — Ухмыльнувшись, он съязвил: — Этой ночью парень будет думать не о моряке, это уж как пить дать. Страшно ему не будет.

— Не знаю. А тебе будет страшно?

Я стащила рубашку.

— Мне?

Рыжие брови Джейми полезли вверх. Черная от дыма рубашка болталась на его шее.

Я бросила многозначительный взгляд на кровать.

— Ты-то никого не убил, но… Тебя часом не нужно исцелить от чего-нибудь?

Джейми расплылся в улыбке и уже был похож на обычного милого шотландца, а не на сурового ангела. Он поднял плечи, чтобы рубашка сползла на пол.

— Что же, это всегда можно, — промурлыкал он. — Будь со мной поласковее, идет?

На следующее утро Джейми с племянником собрались к священнику — замаливать грехи. Я же не стала ждать их сложа руки: следовало, как и подобает лекарю, иметь при себе снадобья и травы. Помимо профессионального тщеславия, я, разумеется, руководствовалась и практической необходимостью, ведь происходившее наталкивало на мысль, что в скором времени кому-нибудь из нас может потребоваться врачебная помощь. С красивой плетеной корзинкой, купленной у торговца, я перешагнула порог аптеки.

Это была лавка, принадлежащая аптекарю Хью. Здесь все осталось так же, как было тогда; она пережила оккупацию Эдинбурга англичанами, восстание и падение Стюарта. Здесь по-прежнему пахло нюхательной солью, перечной мятой, миндальным маслом, анисом — всем тем, чем пахли тогдашние аптеки. Я была рада вновь почувствовать эти запахи.

И здесь по-прежнему работал Хью. Конечно, это был сын того Хью, которого я знала двадцать лет назад, — он был намного моложе. Тогда, заходя в аптеку, я не только покупала необходимые мне снадобья, травы и вещи, обладавшие свойствами лечить всевозможные болезни, но и узнавала, что происходит на войне.

Сын Хью согласился найти то, что я просила. Я вручила ему обширный список, и часть записей смутила парня. Травы, популярные среди лекарей, такие как розмарин, пижма, ноготки, было легко отыскать среди разнообразия находившихся в аптеке баночек. Но по тому, как юный аптекарь смотрит на полки, я поняла, что он только начинает свою карьеру здесь.