Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 93 – Александр Витальиев

— Ты знал, что Лина писала брату, что ты командовал ее телом через поле? — спросила я.

— Нет, — сказал он. Голос сел.

— Она писала, что ты нажал ей на грудь и она не смогла вдохнуть. Я сегодня прочитала это письмо. Она адресовала его брату, на южной бумаге с водяным знаком морского лотоса. Я нашла его в кладовой, под родовым платьем. Марек, твоя жена ушла не потому что погибла. Она ушла, потому что ей не хватило воздуха в твоем доме.

Он молчал. Свечной огонь колыхался, и тень его лица ходила по стене, как живая. Я видела, как у него дернулась щека, и поняла, что он сейчас не играет. Это была его первая настоящая вспышка боли при мне, и я не имела права отводить глаза.

— Я не буду твоей клеткой, — повторила я сказанное утром. — И не буду твоей лестницей к новой жене. Я буду сидеть у печи в детской и кормить кашей Лучика, пока Мира не заснет. А ты будешь сидеть здесь и решать, готов ли ты сказать правду совету. Если не готов — я завтра сама выйду к совету с платком. Одна. И тогда уже не ты будешь держать ответ, а я.

— Я скажу, — сказал он. Тихо, как хрустнул сургуч. — Я скажу правду. Но я не знаю, выдержу ли я, если круг начнет давить на детей.

— Дети спят, — сказала я. — И я их завтра отвезу к Яреку Лесному, как обещала. А ты останешься защищать дом. Без приказов детям. Молча.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела что-то новое. Не любовь, не благодарность, а ту первую трещину, из которой потом вырастает уважение. Я взяла платок, свернула, сунула в правый карман, к чистому платку и письму Лины.

— Иди в детскую, — сказала я. — Если хочешь, сядь у печи. Не командуй, не трогай. Просто сиди. Мира тебе покажет, как надо.

Он встал, прошел мимо меня, и на секунду его плечо оказалось рядом с моим — я почувствовала жар его кожи через ткань, и запах полыни ударил мне в висок. Потом он вышел, и я осталась одна в его кабинете, среди свечного дыма и запаха чужой шерсти в своем кармане. Завтра совет увидит платок. А сегодня вечером его дети увидят, что отец впервые сел на пол и молчит.

Книга дома лежала на нижней полке, за стеклянной дверцей, и пахла старыми чернилами и мылом. Я вытащила ее, положила на стол у окна, открыла чистый лист и начала считать. Столбцы были ровные, почти красивые, кто-то вел эту книгу с любовью: число, от кого, за что, сумма. Пальцы у меня занемели от холода к третьему листу, но я не отрывалась.

Долг за муку. Долг за соль. Долг за деготь, за гвозди, за новую подкову старой кобыле, за свечи, за ленту для Миры, за кашу для Лучика, за молоко у соседки, за постой Яреку Лесному, за чистку печной трубы, за вызов кузнеца из дальней деревни. Имя мое стояло рядом с двумя строками: первая — за лечебные травы, вторая — за кормление детей с Нового года. Под второй строкой кто-то поставил мою фамилию неверно, через мягкий знак, и я машинально обвела ее ногтем, стирая чужую ошибку.

Четвертый лист, пятый. Сумма внизу страницы сбивалась, кто-то забыл вычесть возвращенный задаток, и я переписывала столбец заново, вглядываясь в полустертые цифры. На полке за моей спиной висела связка сухих трав, и от них шел слабый запах пустырника, как из избы старого Севера. Я свернула лист, достала из саквояжа свой чистый лист и начала переписывать итог на свою бумагу. Рука у меня дрогнула, когда я выводила последнюю строку: у Марека перед кругом числилось ровно столько, что хватило бы на четверых травниц до весны.