Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 91 – Александр Витальиев

— Еще, — сказала я.

— Про крупу. Ту, что для детей. Он приказал списывать крупу на «хозяйские нужды», а не на няню. Чтобы ты не знала, сколько уходит на твою кормежку. Я не послушалась. Записала честно. И за это меня потом вычеркнули из ведомости наградных.

— Кто вычеркнул?

— Советник Бронислав Карин. Он приезжал летом, смотрел книги и велел переписать столбцы заново. Я переписала. Строчка про няню осталась, только в графе «за что» он сам вписал «не считано».

Я закрыла глаза на секунду. «Не считано» — это была цена моего труда в его доме. Ноль. Карин поставил ноль, чтобы совет знал, что я тут даром. Не работница. Не гостья. Вещь.

— Дора, а про шерсть в лечебной ты знаешь?

Она подняла на меня глаза, и я увидела, как у нее дрогнули губы.

— Не я ее туда положила. Клянусь лечебным маслом. Но я знаю, кто мог. Служанка новая, Оксана. Она пришла после смерти хозяйки. Она с дальней деревни, где кругу самок кланяются. Я видела, как она утром поднималась на второй этаж с тряпкой, а тряпка была чистая. Спустилась без тряпки, зато с пустыми руками и бледная.

— Где она сейчас?

— В людской. Спит.

Я встала. У меня в голове сложилась короткая цепочка: чистая тряпка, клок чужой шерсти, бледная служанка, круг самок, Карин, сговор. Если шерсть подбросила Оксана, значит, ей велели те, кому выгодно, чтобы меня выгнали до приезда Ирмы. И эти люди умеют считать, кому выгодно.

— Дора, ты останешься здесь. Если кто спросит — я пошла в лечебную за травами. Никому ни слова.

— Няня, — она встала и взяла меня за рукав. У нее были шершавые, красные от воды пальцы. — Марек не знал про шерсть. Он думал, это я. Он мне утром сказал: «Если это ты, я тебя прогоню». Я сказала: нет. Он ушел. И с тех пор у нас в доме стало холоднее, чем на дворе.

Я кивнула и вышла. В коридоре пахло воском и старым деревом. Я прошла мимо детской, где под дверью горела тонкая полоска света, и услышала, как Лучик что-то бормочет во сне. Не зашла. Не сейчас.

Людская была за кухней, в низкой пристройке, где всегда пахло щами и мокрой рогожей. Я постучала два раза, как стучат в этом доме, и приоткрыла дверь. Оксана сидела на своей кровати, не спала. Увидела меня, и у нее на скулах выступил тот лихорадочный румянец, какой бывает у людей, пойманных на полуслове.

— Закрой, — велела я.

Она закрыла. Я подошла к ней, села рядом на корточки и достала из кармана чистый платок. Развернула. На середине лежал клок шерсти, который я утром сняла с крюка в лечебной. Шерсть была светлая, с рыжим подпалом, пахла полынью и медом. Запах я узнала сразу. Этим запахом от Ирмы Вольской несло за версту.

— Узнаешь?

Она не ответила. У нее затряслись руки.

— Я не буду тебя сдавать совету, — сказала я тихо. — Если ты мне скажешь, кто тебе дал эту шерсть и кто велел положить. Только правду. Один раз.

Она посмотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня.

— Самка из круга, — прошептала она. — Та, что приезжала с Ирмой. Она дала мне шерсть и сказала: «Положи, где лечат, и иди спать». Я положила. Я не знала, что будет суд. Я думала, это просто так.

— Просто так не бывает, — сказала я. — Ступай к Доре. Она тебя напоит чаем. Если кто спросит — ты убирала в комнате прислуги. Поняла?

Она кивнула, и я вышла. В коридоре я остановилась и прислонилась к стене. У меня в руке был платок с шерстью, пахнущей полынью, медом и чужими духами. Завтра совет увидит эту шерсть. И совет увидит, чьих рук это дело. А сегодня вечером я покажу платок Мареку. Одному. Без Ирмы, без круга, без Карина. Потому что это его дом, и пусть он сам скажет мне, готов ли он защитить няню от тех, кто его же и подставляет.