Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 8 – Александр Витальиев

На втором этаже горело одно окно. Из-за занавески пахло мальчишеским потом и тревогой. Внизу, у лестницы на кухню, кто-то оставил тарелку с кашей и ложкой. Ложка лежала отдельно, ручка к стене. Так оставляют, когда ребенок не доел и боится вернуться.

Я подняла тарелку, отнесла на кухню. Дора молча убрала ее в раковину.

— Лучик не спит третью ночь, — сказала она в спину, не глядя. — Мира делает вид, что спит. Их мать пропала в лесу, а он не ищет. Не потому, что не верит, что жива. Потому что боится, что найдет.

Я остановилась. Рука лежала на дверной ручке.

— А ты откуда знаешь?

— Я его варила кашу до твоей матери и после нее, — ответила Дора. — Иди в сторожку, девонька. Не лезь, куда не звали.

Я кивнула и вышла. У порога стояло ведро с чистой водой, которую никто не решался внести. Я внесла его в дом, поставила у лестницы, поднялась наверх и положила ладонь на дверь детской. Дерево было теплым. За ним кто-то дышал часто и тонко.

— Я здесь, — сказала я тихо, чтобы голос прошел сквозь щель. — Я принесла воду. Я никуда не уйду до утра.

Тишина в ответ. Потом шорох одеяла и сопение, которое я приняла за согласие. Я убрала руку, спустилась вниз и пошла к сторожке через двор. Снег под ногами хрустел чужим хрустом, как будто по чужому полю.

У двери сторожки пахло сырой сосной и холодной золой. Замок поддался с третьего поворота. Внутри было тесно, низко, на столе лежала чужая молитвенная книга. Я отнесла ее на полку, застелила кровать, разделась, легла.

В кармане пальто на стуле стукнулись два ключа. Я не стала их разлучать. За окном кто-то прошел по двору, тяжелый, знакомый. Я закрыла глаза и не стала считать шаги. Завтра я встану, сварю кашу на кухне, переберу травы в лечебной, которую мне еще покажут, и буду ждать, когда меня позовут к детям.

Если не позовут, я сама постучусь. Но не сегодня. Сегодня я просто сплю в чужом доме, в котором мне дали место.

Я проснулась от запаха холодной золы и чужого дыхания за стеной. Сторожка стояла тесная, низкая, с одним окном на север, через которое тянуло сыростью. Печь едва теплилась, и я первым делом подбросила щепок, чтобы в доме перестало пахнуть покинутостью. За стеной кто-то ходил, тяжело, знакомо, и я не стала гадать, кто. В моей работе лишние шаги означают одно: либо зовут, либо уводят.

На стуле висело пальто с двумя ключами в кармане. Я переложила их в мешочек на поясе, затянула шнурок и вышла во двор. Снег под ногами уже подтаял, под ним хрустела ледяная корка, и каждый шаг звучал как предупреждение. Я шла вдоль стены усадьбы, считая двери: кухня, кладовая с замком, чулан без ручки, лечебная с тяжелой щеколдой. Лечебная пахла сушеной мятой и застарелой тревогой. Дверь была не заперта, и это меня остановило.

Внутри на полке вдоль стены стояли склянки с подписями от руки, чернила на этикетках выцвели, но читались. Пустырник, мята, зверобой, кора дуба, что-то успокоительное для детского сна. На верхней полке лежала засушенная связка, перевязанная красной ниткой, и от нее пахло чужой любовью. Я узнала этот почерк связки: так вяжут только женщины, которые собирают травы для своих детей, а не на продажу.

Тихо стало в комнате и снаружи. Я осторожно сняла связку, поднесла к свету. Между стеблями лежала тонкая записка, свернутая вчетверо. Почерк был женский, мелкий, с нажимом на согласных. «Третья ночь без сна. Мира перестала говорить. Лучик воет в окно. Я слышу чужой запах у ворот, а Марек говорит, что это ветер. Если я уйду, пусть хоть трава останется после меня».