Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 6 – Александр Витальиев

— Подпишу, — сказал он наконец.

Я кивнула. Каша на плите булькала, и мне нужно было встать и помешать, но я не встала. Я ждала, пока он уйдет, потому что это была его кухня, а я здесь пока гостья, и гостям не положено дышать с хозяином в одну сторону. Он ушел. Дора молча подвинула мне ложку.

После каши я вернулась в детскую. Мира уже сидела на полу, и перед ней на стене был силуэт — длинная тень с арбалетом, нарисованная так, что тень казалась длиннее руки. Рядом Лучик корявыми линиями выводил волка с человечьими ладонями. Я не стала их хвалить. Я села рядом, положила перед ними чистый лист угля и сказала:

Уголь зашипел по штукатурке, и я услышала, как под слоем старой побелки что-то отозвалось. Не звук, а движение, будто стена вздохнула под детской рукой. Я положила свою ладонь рядом с Мириной, не касаясь, чтобы она видела, что я рядом, но не веду.

— Рисуй медленно, — сказала я. — Если рука дрожит, не останавливайся. Просто рисуй, как дрожит.

Лучик закончил первым. Волк с человечьими ладонями смотрел на меня со стены пустыми глазами, и под его лапами, которых он еще не дорисовал, уже начинал проступать запах, густой, медный, какой бывает у старого железа, забытого в колодце. Я принюхалась, и у меня свело челюсть.

— Мира, останови руку, — сказала я.

Она не остановила. Она вела свою тень дальше, и арбалет на рисунке стал длиннее, а у тени прорезались плечи. Тень оживала медленно, как разбуженная кошка, и я впервые поняла, что они не просто рисуют. Они вытаскивают наружу то, что дом впитал.

Я встала. Не как воспитательница, не как учительница, а как человек, который только что понял, что его работа здесь будет не про уголь и не про кашу. Я подошла к двери, прислушалась, потом вернулась, села на корточки перед Мирой и тихо сказала:

— Кто этот человек с арбалетом?

Она подняла на меня глаза, и в них не было слез. Только усталая точность.

— Не знаю, — сказала она. — Но мама его видела. Она перестала спать за неделю до того, как ушла.

Я положила руку на стену рядом с ее тенью. Под штукатуркой было холодно, и этот холод не был зимним. Я узнала его — так пахнет чужое поле, которому здесь не место.

— Не рисуй больше, — сказала я. — Ни сегодня. Убери уголь.

Лучик послушно отполз, и я заметила, что он зажимает левую руку в кулак так, будто ему больно разжать пальцы. Я взяла его за запястье, мягко, как берут котенка, и повернула ладонь. На подушечках, там, где у ребенка должны быть мягкие линии жизни, темнели три узкие полоски, будто кто-то держал его за руку слишком крепко и слишком часто. Я отпустила руку, и сердце у меня упало, потому что я знала эти полоски. Их оставляет альфа, когда забывает силу.

Я подняла голову. За дверью кто-то стоял. Я не видела, я слышала, как чужое дыхание сбилось, и поняла, что Марек стоит за косяком и слушает, и слышит сейчас про себя больше, чем я собиралась ему сказать вслух.

Я встала, подошла к двери и открыла ее сама, прежде чем он успел стукнуть или не стукнуть. Он стоял в полушаге, рука занесена для стука, и на лице его было выражение мужчины, которому только что показали его же собственный почерк.

— Зайдите, — сказала я. — Тихо. Закройте за собой дверь.

Он вошел. Детская сразу стала меньше, и я увидела, как Мира подобрала ноги под себя, а Лучик прижался к моему бедру, и оба сделались меньше, чем были. Я встала между ними и им.