Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 46 – Александр Витальиев

Он не ответил. Развернулся, ушел в дом.

Я закрыла окно, прислонилась к нему спиной. В кармане лежал медный ключ, холодный уже. На столе стояла кружка с третьим швом, почти ровная. В голове стучала одна мысль: он дал мне ключ от собственной памяти, не от лечебной. И я его взяла.

Я пересчитала склянки в лечебной три раза, прежде чем поняла, что ищу не ту. Мне нужна была не звериная мазь и не сон-отвар, мне нужен был чистый пузырек с пометкой «детский пот», и он стоял на верхней полке за связкой сухого зверобоя, выше моего роста. Я принесла табурет, встала на цыпочки, сняла. На полке остался прямоугольник пыли, ровный, как печать. Лина ставила пузырьки в одном порядке, строго по размеру. Ее порядок держался на полке как закон, и я разбирала его, чтобы собрать свой.

Пузырек был почти полный, темное стекло, пробка залита воском. Я сковырнула ножом, понюхала. Пот старый, но не тухлый, правильный, с примесью полыни и чего-то горького, как кора ивы. Лина собирала его, когда дети болели по ночам и плакали не просыпаясь. Я знала этот запах. Мой собственный пот в детстве пах иначе — сеном и страхом, потому что мать ушла, а мачеха пришла.

За стеной в доме кто-то ходил. Я слышала тяжелый мужской шаг по половицам, медленный, неровный. Марек не спал, хотя я только что приказала ему идти в кровать. Он не подчиняется словам. Он подчиняется молчанию, если оно пахнет правильно.

Я отставила пузырек, подошла к полке с тетрадями. Их было три. Первая — чистая, с закладкой из сухого листа. Вторая — исписана до середины, рецепты, дозировки, короткие пометки на полях: «Лучик — 3 капли, не больше», «Мира — перед сном, если воет». Третья — та самая, спрятанная под двумя другими, в кожаной обложке, без номера. Я нашла ее вчера, положила обратно. Сегодня взяла, потому что дали ключ. Ключ грел карман через ткань, как маленькая печка.

Я открыла третью тетрадь. Последняя запись была не про детей. Она была про меня.

«Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх. Я видела ее на рынке. У нее руки те же, что у меня, и она их не отдаст, пока не поверит.»

Я перечитала трижды. Буквы были крупные, наклон, как у Марека, но мягче. Лина писала не для совета. Она писала для меня, хотя не знала, прочту ли. Под записью стояла дата: четыре месяца назад. За неделю до того, как она ушла.

Я положила тетрадь на стол, придавила пузырьком. Руки не дрожали. Лина знала меня по рынку. Она выбрала меня, пока я сидела в своей школе и учила чужих детей не бояться. Она выбрала меня заранее. Как заготовку для гроба.

В дверь постучали. Не два раза, как Дора, а три, коротких и сухих. Так стучат женщины из круга, когда приходят не спрашивать, а ставить в известность.

— Войдите, — сказала я, не закрывая тетрадь.

Вошла самка из круга, та самая, со вчерашнего утра. За ней — старшая с родовой булавкой на воротнике, седая, с запахом воска и хвои. Они вошли без зова, остановились у порога. Самка посмотрела на тетрадь, на пузырек, на меня.

— Ребенок спал? — спросила она.

— Спал, — сказала я. — В человечьей форме. Два часа.

— Это ненормально для его возраста. Он должен ворочаться.

— Он ворочался. Я держала его за руку.

Старшая кашлянула.

— Мы пришли осмотреть ребенка. По решению совета.