Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 44 – Александр Витальиев

Я вернулась к плите и достала рабочую тетрадь. Записала шестую строку: «Лина. Отвар по рецепту прежней хозяйки. Горечь чуть сильнее. Я сварила на правом узле». Под ней добавила: «Лина сушила на левом. Я не повторяю. Это не подмена. Это работа».

Мира подошла сзади, читать через мое плечо не стала, просто села рядом, обняла колени.

— Ты пишешь, — сказала она.

— Записываю, чтобы не забыть, — ответила я. — Если я забуду, я перестану отличать чужое от своего.

— А ты их различаешь? — спросила она.

— Теперь да, — сказала я. — Раньше не различала.

Она кивнула. Я видела, как она переваривает это, и видела, что ей не хочется спрашивать дальше. Я была ей благодарна. Дети альф быстро учатся не лезть в чужие швы.

В дверь постучали. Не альфа — Дора, без подноса, с ключом от сторожки на ладони. Я не сразу поняла, что это ключ. Просто железка на тесемке.

— Мне пора, — сказала она. — Он спит.

— Кто? — спросила я.

— Марек, — сказала она просто. — Он лег час назад и пока не вставал. Сторожка твоя готова, печь протоплена.

Я взяла ключ. Холодный, тяжелый, кованый, неподписной.

— Дора, — сказала я. — Эту коробочку она собрала за неделю до ухода?

— За пять дней, — ответила Дора. — И сказала мне тогда, что ты придешь. Не «кто-то придет». Ты.

— Откуда она знала?

— Откуда и я знаю, — ответила Дора. — По запаху. Лина тоже пахла крапивой и дымом. Ты пахнешь так же. Это не запах крови, это запах работы.

Она ушла, не прощаясь. Я посидела с ключом в руке, потом встала, закинула саквояж на плечо. Лучик дышал ровно, Мира задремала у стены. Я укрыла обеих одним пледом и вышла.

Сторожка была через тридцать шагов от крыльца. Я открыла дверь ключом. Внутри пахло сухим деревом и чуть-чуть снегом с улицы. На столе стоял поднос с хлебом и кружкой молока. На подносе лежала записка крупным почерком: «Ужин. Утром принесу воду». Подпись была Линина, но я знала, что писала Дора.

Я села на лавку, достала коробочку. «Таис. Не открывать до зимы». Зимы еще не было, был только первый снег и обещание холода. Я не имела права вскрывать чужую волю.

Я положила коробочку обратно в саквояж, в дальний угол, под чистую тряпицу. Саквояж поставила у двери, чтобы не забыть утром.

Потом открыла тетрадь на чистой странице. Перечитала свои шесть строк. Под последней написала седьмую: «Лина. Записка на подносе в сторожке. Ее почерк, но не она. Дора». И зачеркнула «не она». Зачеркивать было нельзя, записка была уже здесь.

Я подержала перо над чернилами и оставила седьмую строку без исправления.

— Я учусь, — повторил он.

Мира дорисовала, отложила уголь. Подошла к отцу, села рядом, положила голову ему на плечо. Он не обнял ее — только чуть опустил подбородок ей на макушку. Поле встало тихо, без рыка, и Лучик у меня под рукой перестал ворочаться.

Я отвернулась к плите. Мне нужно было сварить новый отвар к утру и записать в рабочую тетрадь пятую строку: «Мира видит чужой запах. Я — нет. Я должна».

Кружка с трещиной стояла на столе сухо, чужеродно, будто ждала именно меня. Я подняла ее, повертела в пальцах, поставила обратно на сухое место. Глина была старая, обжигали в этой же печи. Клей я узнала по запаху — рыбий, дешевый, хозяйский. Кто-то клеил уже дважды: первый шов у ручки, второй — через донышко, криво, мужской рукой. Значит, и прежняя хозяйка пила из нее, и он пытался удержать чужую работу, и она все равно треснула.