Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 12 – Маргарита Фуаро

— Царские дети не подопытные птицы, чтобы записывать каждый вдох.

— В моём мире это называется наблюдение.

— Твой мир? — резко спросил Хепу.

Я замерла.

Ошибка.

Слова вылетели сами.

— Мой… дом, — поправилась я. — Мой прежний дом. Там лечили иначе.

— В южном номе Айет-Ша? — в голосе Хепу прозвучало презрение. — Там женщины лечат песком и шёпотом пустынной богини.

Айет-Ша.

Ещё один осколок чужой жизни. Род Неферет-Айи. Южный ном. Пустыня.

Я запомнила.

— Значит, теперь женщина из Айет-Ша просит чистую воду, свежий воздух и записи, — сказала я. — Странное колдовство, согласна.

Хепу поджал губы.

— Я приготовлю отвар.

— Состав?

Он посмотрел так, будто я попросила у него личное имя.

— Что в отваре? — повторила я. — Травы. Смолы. Молоко. Мёд. Что именно?

— Ты не имеешь права знать храмовые составы.

— Тогда я не имею возможности понять, не ухудшает ли он состояние.

— Ты обвиняешь меня?

Я посмотрела на Сену.

Мальчик во сне сжал пальцы. Очень слабо.

— Я пытаюсь не дать ему умереть.

В комнате стало тихо.

Эта фраза почему-то подействовала сильнее спора.

Хепу отвернулся первым.

— Отвар будет слабым. Без курений.

— Хорошо.

— Но защитный знак над ложем останется.

Я подняла взгляд на пыльный амулет из потемневшей кости, подвешенный прямо над лицом Сену.

— Его надо хотя бы вымыть.

— Это священный знак.

— На нём пыль.

— Пыль храмовая.

— Пыль в лёгких ребёнка всё равно пыль.

Кахем у двери издал странный звук. То ли кашель, то ли подавленный смешок.

Хепу метнул в него взгляд, но спорить больше не стал. Приказал одному из младших врачевателей снять амулет и протереть чистой тканью.

Маленькая победа.

Глупая, бытовая, почти смешная.

Но в этом мире, где меня собирались утопить на рассвете, даже вымытый амулет казался шагом к жизни.

К полудню меня перевели.

Покои рядом с Домом Наследников оказались больше той вчерашней каменной клетки, но свободой там не пахло. Два стражника у двери. Один под окном во внутреннем дворе. Решётка из резного дерева на проёме. Ложе, низкий стол, чаша с водой, кувшин, сундук без замка.

И никаких украшений.

Наверное, для Неферет-Айи это было унижением.

Для меня — облегчением. Чем меньше золота на чужом теле, тем легче дышать.

Меру вошла следом с ворохом простых тканей.

— Это вам разрешили, госпожа.

— Разрешили? — я взяла один кусок льна. Чистый, грубоватый, без вышивки. — Какая щедрость.

Она замялась.

— Раньше у вас были другие одежды.

— Лучше?

Меру осторожно посмотрела на меня.

— Дороже.

Я почти улыбнулась.

— Значит, эти практичнее.

Девушка будто не знала, как на это отвечать.

Она разложила ткани на сундуке. Потом поставила у стены чашу, в которой плавали какие-то горькие листья.

— Для ваших рук.

— Спасибо.

Слово снова заставило её сбиться с движения.

— Вы… не говорили так раньше.

Я подняла голову.

— Что ещё я не делала раньше?

Меру испугалась, но не убежала. Это тоже было прогрессом.

— Не спрашивали имён. Не смотрели слугам в лицо. Не… — она сглотнула. — Не трогали больных детей.

— А Иари?

Она побледнела.

Я поняла: спросила слишком резко.

— Меру, я должна знать.

— Мне нельзя.

— Мне утром должны были связать руки и утопить. Теперь у меня семь дней. Поверь, «нельзя» звучит не так страшно, как раньше.

Меру подошла к двери, прислушалась. Потом вернулась и сказала почти беззвучно: