Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 60 – Маргарита Фуаро

— Значит, помните, кто и когда выходил к реке.

Рука старика дрогнула.

Ненамного.

Но я заметила.

Любомир тоже.

— Княгиня, — сказал он тихо, — вы ведь не только за ранами пришли.

— Я многозадачная.

— Что за слово?

— Потом объясню.

Я завязала чистую ткань на руке Фомы.

— Три года назад, в ночь исчезновения княгини Лады, кто выходил к реке?

Парень с перевязанным плечом резко поднял голову. Фома перестал жевать губу. Мужчина у бочек уронил верёвку. Даже ветер будто стал тише.

— Не знаю я княжьих дел, — сказал старик.

— Я не про княжьи. Я про реку.

— Река много чего видит. Да говорить не любит.

— Люди за неё говорят.

— Люди за это тонут.

Малуша тихо втянула воздух.

Я не давила сразу. Просто взяла ковш с кипятком, промыла ткань, проверила повязку ещё раз. Руки работают — люди успокаиваются. Это правило действовало и здесь.

— В ту ночь были сани, — сказала я.

Фома медленно посмотрел на меня.

— Кто сказал?

— Снег.

Старик хрипло усмехнулся.

— Снег давно растаял.

— Но кто-то помнит следы.

Он молчал.

— Сани готовили у задних ворот, — продолжила я. — Потом кто-то спустился к реке. Там была варяжская лодка.

Теперь уже все на пристани смотрели на меня открыто.

Фома облизнул сухие губы.

— Ты опасно много знаешь для женщины, которую держали взаперти.

— Запертые женщины хорошо слушают.

— А плохо живут.

— Поэтому я спешу.

Он отвернулся к реке.

Долго смотрел на серую воду между льдинами.

— Сани были, — сказал наконец.

Малуша рядом замерла.

Любомир перестал улыбаться.

— Чьи?

— Конюшенные. Не княжьи выездные. Рабочие. Такие, на каких мешки возят.

— Кто готовил?

— Тихон.

— Конюший?

— Он самый.

Я запомнила.

— А лодка?

Фома резко помрачнел.

— Лодки всякие ходят.

— Варяжская.

— Варяги тоже всякие.

— Фома.

Старик посмотрел на мою руку, на которой ещё оставались следы вчерашней крови. Потом на Малушу. На её разбитую губу.

— Была лодья, — сказал он тише. — С узкой мордой. Чужая. Без огней. Пришла не к большой пристани, а ниже, где старые сваи. Кто её вёл — не видел.

— Не видел или не скажешь?

— Жить хочу.

— Кто вышел к лодке?

— Тени.

— Сколько?

Он закрыл глаза.

— Две.

Сердце ударило сильнее.

«Сбежала не одна».

— Женщина?

— Одна — точно. В плаще. Шла плохо, будто её вели или она сама еле держалась.

— Вторая?

— Не знаю.

— Мужчина?

— Может. Может, баба в мужском. Может, слуга. Метель была.

— Лада?

Фома открыл глаза.

— Я имени не слышал.

— Но все потом сказали, что Лада сбежала с любовником.

— Людям надо что-то говорить утром, когда ночью видели слишком много.

Сзади послышались шаги.

— Фома, старый ворон, ты опять каркаешь у чужих ушей?

Голос был мягкий, с непривычным выговором. Не местный. В нём слова будто катились по камням.

Я обернулась.

К нам шёл высокий мужчина с седыми волосами, заплетёнными у виска в тонкую косу. Борода короткая, глаза светлые, почти ледяные. Одет он был богаче простого лодейщика, но проще боярина: меховой плащ, тёмная шерсть, широкий пояс, на котором висел нож в чужих ножнах. Двигался легко, хотя возраст уже тронул лицо.

Любомир сразу напрягся.

— Эйрик.

Эйрик Седой.

Варяг.

Значит, нужный человек пришёл сам.

Плохой знак.

Эйрик поклонился мне не так, как местные. Не низко. Скорее обозначил уважение, не отдавая себя.

— Княгиня.

— Вы знаете, кто я?

— В Стужине сейчас даже рыба знает, кто вы.