Книга Подменная кадетка ледяного командора, страница 61 – Николетта Фэй

За ней открывается огромная шахта, прорезавшая академию сверху вниз. По старым медным кольцам на стенах наросли белые трубки нового контура. В центре висит каменная площадка с креслом; Рен стянут ремнями за грудь и бёдра, зато руки оставили свободными. Перед ним стоят две управляющие рукояти. Свободные руки здесь нужны совету больше, чем живой человек.

— Не подходи, — говорит брат и сразу добавляет тише, будто испугался собственного тона: — Я пока могу держать их. Мира, правда. Постой там.

Левая рука поднимается к рукояти раньше, чем он заканчивает. Рен бьёт её правой, выворачивает запястье до хруста и только после этого замечает меня на шаг ближе. На шее вспыхивает управляющая печать. Он срывается на крик, требует остановиться, а через секунду закрывает глаза — ему стыдно за то, что повысил голос на сестру, пока его собственное тело пытается открыть Сердце.

Я спрашиваю, где Хольт, чтобы вернуть разговор во внешний мир. Рен цепляется за вопрос. Хольт в нижней галерее, запускает резервные каналы; Севра восстановила управление через старую печать, проводник в одежде больше не нужен. С каждой минутой приказ становится чище: сначала Рен слышал слова, теперь движения начинаются раньше смысла.

Пока он объясняет, правая рука медленно тянется к первой рукояти. Рен замечает это на середине движения и смотрит на пальцы с таким недоверием, словно они принадлежат человеку в соседнем кресле. Потом переводит взгляд на меня.

— Убей меня, — просит он тихо. — Сейчас. Пока я ещё понимаю, зачем прошу.

Я не отвечаю сразу. Севра что-то говорит за спиной о неизбежности, но её голос проходит мимо. Рен уже считает сам: без живого управляющего ключа новый Белый контур не откроется. Кайдена можно попробовать поставить вместо него, однако повреждённый источник придётся перенастраивать. Его смерть даст нам несколько часов, возможно — всю ночь.

Он торопится, пока слова принадлежат ему, и объясняет даже место удара. Между рёбрами, ниже печати: в Белом зале он видел, как отключали повреждённые ключи. От этой точности мутит сильнее, чем от крови. Рен не просит героической смерти. Он пытается превратить себя в последнюю дверь, которую совет не успеет открыть.

Я вытаскиваю Клятвенный клинок. На лице брата появляется облегчение — короткое, почти детское. Он решает, что убедил меня. Я подхожу к креслу и кладу лезвие поперёк управляющих рукоятей.

Рен несколько секунд смотрит на металл, потом раздражённо поправляет меня: удар нужен ниже. Я отвечаю, что услышала его с первого раза. Когда он просит сделать это сейчас, я качаю головой и не отступаю. Злость возвращает ему голос; брат напоминает о пустой урне, о маме, которая месяцами ставила возле неё лишнюю кружку, об Илае и людях в Белом зале. Если его руками откроют Сердце, он потом с этим не проживёт — если вообще останется человеком, способным помнить.

Клинок теплеет в моей ладони. На металле проступают старые отголоски клятв: отдельные решения людей, добровольно отдававших часть силы и имевших право остановиться. Я смотрю на Рена и впервые формулирую то, что мешало принять его просьбу.

— Ты предлагаешь мне выбрать человека, которого удобнее потерять. И говоришь, что выбрал себя сам. Только тебя сейчас заставляют держать эти рукояти. Откуда ты знаешь, что это решение целиком твоё?