Книга Подменная кадетка ледяного командора, страница 38 – Николетта Фэй

Через форму к ней уже подключили весь первый курс.

Третий свист доносится раньше, чем мама успевает спрятать ведомость.

Она гасит лампу и ведёт нас к задней стене. Между стойками оказывается низкая створка, замазанная той же известью, что кладка. Прачки годами складывали перед ней сломанные рамы, чтобы новый хозяйственный смотритель не обнаружил старый ход.

Рен снимает рубаху с серебряной нитью и оставляет её на полу. Мама достаёт из тележки грубую рубаху для угольщиков; брат переодевается сам, стоя к ней боком. Каждый раз, когда ткань касается печати на виске, он вздрагивает, но свет под кожей становится слабее.

Мы протискиваемся в ход за минуту до того, как основная дверь распахивается. Снаружи слышатся команды, потом кто-то поднимает брошенную рубаху. Серебряная сеть ещё чувствует одежду и некоторое время будет считать, что Рен остался в комнате.

Служебный коридор пахнет сухой пылью, мылом и мышами. Мама идёт впереди, ощупывая стену, хотя почти ничего не видно. Она работала здесь ещё до перестройки академии и помнит, где камень осыпался, где труба обжигает плечо, а где лестница заканчивается на ступень раньше, чем ожидаешь.

— Куда мы идём? — спрашиваю я, поддерживая Рена на спуске.

Мама отвечает не сразу. На ведомости с формой стоит номер партии серебряной нити. Такие номера стоят в швейном журнале и в старой книге выбытия: совет списывает материал на каждого переведённого кадета. Там сохранились бумаги Рена.

Он останавливается. В темноте слышно, как подошва скользит по пыли.

— Мои бумаги принесли домой вместе с урной.

Мама поворачивается к его голосу. Домой прислали копию о смерти, а оригинал перевода остался в академии. Она не отдала его в архив, потому что в ведомости не сходились два комплекта формы: совет объявил Рена погибшим, но продолжал получать для него бельё.

— Я спрятала лист, — говорит она. — Хотела сначала понять, кто носит твою одежду. Потом пришёл приказ всё сжечь.

Рен несколько секунд молчит. Мама ждала доказательства, когда ей уже велели оплакать сына. Я сжимаю её плечо, но она сразу продолжает путь, будто остановка даст страху догнать нас.

Старая книга выбытия лежит в комнате за сушильными барабанами. Сюда давно не проводят пар, поэтому бумага отсырела, а деревянный шкаф разбух и не открывается. Мама просовывает в щель плоский нож, которым обычно снимает нагар с утюгов, и поддевает защёлку.

Внутри связки накладных, обрывки печатей и конверт, перевязанный синей тесьмой. На нём номер Рена. Я развязываю узел; первый же лист заставляет меня остановиться.

Под текстом стоит подпись Кайдена.

Я видела её на приказах, тренировочных допусках и ведомости Б-7. Резкий первый штрих, короткая петля в фамилии, личная ледяная печать внизу. Здесь нет подделки и нет слепка: источник Кайдена действительно коснулся бумаги.

Рен присаживается на край стола. Он не просит показать документ, только смотрит на подпись издалека.

— Эту бумагу держал офицер, который отвёл меня глубже. Сказал, командор сам распорядился о переводе.

Я читаю строку над печатью. «Кадета Рена Эстена перевести под закрытое наблюдение». Следующие слова скрывает белая полоса с печатью совета. На её краю выдавлен знак Севры.

Мама берёт лист за угол и подносит к холодной трубе, где ещё сохранился конденсат. Объясняет, что закрытые печати накладывают на тонкую оболочку из крахмальной бумаги: она держится годами в сухом архиве, но прачечный пар выдаёт края. Мама смачивает полосу влажной тканью и медленно отделяет верхний слой, не касаясь подписи.