Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 94 – Кристина Юраш

Женщина в зеркале смотрела на меня с распущенными волосами, открытой шеей и глазами, которых я у себя ещё не видела. Спокойными. Пустыми. Мёртвыми, если приглядеться.

Я вышла.

Дом спал.

Огромный, тёмный, чужой. Семисотлетний, как говорила Нора. И он это помнил — каждая балка, каждый камень, каждый портрет на стене.

Коридоры, днём торжественные и залитые светом, ночью стали похожи на нутро какого-то древнего зверя.

Ковры глушили шаги. Портреты смотрели из темноты — я знала, что не стоит на них смотреть, но всё равно косилась.

Чужие предки герцога. Настоящие, не купленные вместе с фамилией, как у нас. Они смотрели на меня с тем спокойным превосходством, с каким смотрят на воришку, которого уже простили, потому что он слишком мелок для наказания.

Я даже не узнала тайну перевернутых портретов. Но сейчас это было ни к чему.

Где-то потрескивали балки. Дом оседал, дышал, жил своей жизнью.

Я шла осторожно, не торопясь. Потому что тот, кто торопится, шумит. А тот, кто шумит, — не дойдёт.

Сердце билось так громко, что я боялась — его услышат за закрытыми дверями. Я прижала ладонь к груди, но это не помогло. Оно и не должно было помочь. Сердце в такие моменты живёт своей жизнью.

У лестницы я остановилась.

Снизу доносился далекий храп ночного лакея. Где-то тикали часы — большие, напольные, те самые, что отсчитывали мою новую жизнь с первого дня. Половина первого.

Я затаила дыхание. Подождала. А потом двинулась дальше, проклиная гулкое эхо своих шагов.

На улице ночь пахла сырой землёй и листьями и далеким дождём, который прошёл где-то за лесом и теперь остывал на камнях.

Я на мгновение подняла лицо к небу.

Звёзды были холодными. Равнодушными. Ни одна не мигнула мне, ни одна не подмигнула, как подмигивают в детских сказках, давая знаки принцессам, что скоро всё наладится.

Хорошо, что хоть кто-то в этом мире умеет быть честным.

До конюшен я дошла почти бегом. Точнее, почти бегом — в тяжёлом платье, с корсетом, который не давал вдохнуть полной грудью, настоящий бег был мне не по силам.

Большие двери были заперты на засов. Тяжёлый, железный, с хитрым замком, который я раньше не рассматривала. Пальцы плохо слушались — они онемели от ночного холода и от страха. Металл был тяжёлым, холодным, упрямым. Я уперлась плечом, стиснула зубы и потянула.

Засов поддался с тихим скрежетом. Звук показался мне оглушительным. Я замерла. Прислушалась.

Никого.

Только лошади тихо переступали в денниках. Только их ровное, глубокое дыхание. Только запах — сладковатый, густой, живой. Сено. Овёс. Тёплая кожа. Дёготь. Запах, который за эти дни стал для меня роднее, чем запах отцовского кабинета.

— Счастливица… — прошептала я.

Она узнала меня сразу.

Высунула морду из денника, тихо фыркнула и коснулась губами моего плеча. Бархатные, тёплые, влажные. Я чуть не заплакала. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Но нельзя было. Слёзы — это роскошь, которую я себе больше не позволяла.

— Тише… тише, девочка…

Я провела ладонью по её шее. Шерсть под пальцами была горячей, живой. Она повернула голову, и я почувствовала, как её дыхание обожгло мне запястье.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне ещё один раз. Последний раз.

Седло оказалось тяжелее, чем я думала.

До этого я семь раз видела, как это делают конюхи. Семь раз. И каждый раз думала, что всё просто. Поднять. Положить. Подтянуть. Оказалось — нет. Ремни путались, как живые. Пряжки не хотели застёгиваться, выскальзывая из пальцев. Седло сползало набок, и я ругалась шёпотом, так, как ругался отец, когда у него не сходились цифры в книге.