Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 9 – Кристина Юраш

Вокруг засуетились служанки. Две, потом три. Мне сунули мокрое полотенце, а я приложила его к щеке.

Их руки мелькали вокруг меня — тёплые, быстрые, пахнущие мылом и крахмалом. Кто-то осторожно промакивал ткань полотенцем, прижимая его к атласу мягкими, промокательными движениями. Кто-то капал на пятно прозрачное зелье из маленького пузырька с узким горлышком. От него пахло мятой и чем-то едким, щипающим слизистую носа.

— Быстрее... быстрее... — шептала одна, и пальцы её дрожали.

— Не трите... Атлас испортите... — отвечала другая, и в её голосе звучал страх. Страх не за меня — за ткань. За то, что атлас пойдёт разводами, что волокна растянутся, что платье потеряет форму.

— И вышивку… Гляди, сейчас жемчужины потемнеют… Осторожней!

— Попробуйте ещё…

Я сидела неподвижно.

Они прикасались ко мне. Поднимали край юбки, перебирая мокрые складки. Переворачивали ткань, прижимали полотенца, капали зелье. Их пальцы скользили по моему телу, но я не чувствовала прикосновений. Я чувствовала только холод вина, который давно уже пропитал нижние юбки и добрался до кожи, до рёбер, до чего-то ещё глубже.

Они не спасали меня.

Они спасали платье.

Я была просто формой, на которой это платье держалось. Временной подставкой. И когда платье будет спасено, меня можно будет убрать.

— Может, водички, милая? — неожиданно тихо спросила мама.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Я подняла глаза.

Она стояла рядом со мной, чуть сбоку, чтобы не загораживать свет. Совсем другая женщина. Не та, что пять минут назад шептала: «Снимайте с неё. Надевайте на Миранду». Не та, что не посмотрела на меня, когда отец бил меня по лицу.

Эта смотрела ласково. Даже виновато. Её губы были мягко сжаты, брови чуть приподняты, в уголках глаз блестела влага — не слёзы, нет. Что-то более расчётливое. Видимость слёз.

— Давай я тебе воды налью... Или чаю... Хочешь чаю? Только не плачь, доченька...

Доченька.

Слово ударило сильнее пощёчины. Оно было фальшивым, как дешёвая позолота, и я едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу, горячий, горький, и я проглотила его обратно.

Слишком поздно для «доченьки». Слишком поздно для чая. Слишком поздно для всего.

Доченька.

Слово ударило сильнее пощёчины. Оно было фальшивым, как дешёвая позолота на этом старинном зеркале, и я едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу, горячий, горький, и я проглотила его обратно.

Слишком поздно для «доченьки». Слишком поздно для чая. Слишком поздно для всего.

— Госпожа, — осторожно произнесла одна из служанок. Та, что постарше, с седой прядью в тёмных волосах. Она не поднимала глаз от платья, и в этом была её маленькая, тихая милость. — Боюсь, так мы ничего не сделаем.

Мама нахмурилась. Морщинка между бровей — я знала эту морщинку, она появлялась, когда что-то шло не по плану.

— Что значит — ничего?

— Пятно прошло глубже, чем казалось. Зелье берёт только верхний слой. Пока платье на барышне, мы не доберёмся до изнанки. Придётся снять.

Мать кивнула. Быстро, деловито. Как будто речь шла о занавеске, а не о моём свадебном платье.

— Конечно. Снимайте.

Она посмотрела на меня. И на долю секунды, на крошечное, ничтожное мгновение, я видела, как в её глазах мелькнуло что-то настоящее. Не ласка. Не вина. Раздражение. Раздражение оттого, что я — живая, мокрая, дрожащая — мешаю процессу спасения ужасно дорогой ткани.