Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 52 – Кристина Юраш

Герцог молча взял ложечку. Зачерпнул немного. Поднес к моим губам.

Я замерла.

— Вы собираетесь поить меня с ложки? — спросила я, глядя на его руку с удивлением.

— А вы собираетесь ждать до вечера, пока руки начнут слушаться?

Я посмотрела на свои белые варежки.

— Справедливо.

Он подал ложку. Я отпила. Чай был сладким, с нотками бергамота и чего-то терпкого. Теплым.

Герцог снова зачерпнул чай. Я смотрела на его лицо, на то, как сосредоточенно он следит, чтобы капля не упала на мое платье, и вдруг вспомнила роман.

— Я читала одну книгу, — сказала я, принимая ложку.

— Опасное начало, — заметил он. И тут же улыбнулся. — Но интригующее…

— Там влюбленный каждую ночь лазил по плющу к спальне своей возлюбленной, — вздохнула я.

Герцог поднял бровь.

— Каждую ночь?

— Именно. Мне казалось это даже романтичным, покуда я сама не познакомилась с плющом!

Я посмотрела на свои забинтованные руки.

— Теперь я сильно сомневаюсь, что после такого он думал о любви. Мне кажется, он думал о своих ладонях. И о том, как бы орать от боли.

Несколько секунд герцог молчал. Его зеленые глаза смотрели на меня с той самой непостижимой глубиной, в которой я пока не могла прочитать ни строчки. Потом он совершенно серьезно сказал:

— Возможно, он был опытным любовником и лез в перчатках.

Я посмотрела на него. Потом на свои варежки.

— Возможно. Но автор об этом деликатно умолчала.

И тут он рассмеялся.

Не усмехнулся. Не позволил себе тень улыбки, прячущуюся в уголках губ. А действительно рассмеялся. Тихо. Коротко. Грудной, низкий звук, от которого по спине пробежала легкая, теплая дрожь.

Я сама засмеялась следом.

С забинтованными руками. С короткими, нелепыми волосами. После спасения с ядовитого плюща.

Он поставил чашку на стол. И впервые за все это время мне показалось, что я не просто сбежала из одной жизни в другую.

Я, возможно, начала жить.

Герцог поднялся. Тяжелое кресло тихо отозвалось на сдвиг его веса.

— Простите меня ненадолго. После дороги мне, пожалуй, стоит переодеться.

Я кивнула, не доверяя голосу. Дверь за ним сомкнулась, отрезав меня от его присутствия, и комната мгновенно сжалась, став слишком просторной, слишком тихой.

Слуги вошли бесшумно, словно тени, ступающие по толстому ворсу ковра. На стол легла плотная льняная скатерть, за ней — приборы, выстроенные в безупречный ряд. Передо мной поставили тарелку. Пар от супа поднимался тонкой пряной струйкой, смешиваясь с запахом жареного мяса, тимьяна и старого дерева.

Я посмотрела на ужин. Потом на свои руки.

Обернутые чистым бинтом, они напоминали два неуклюжих кокона. Я осторожно попыталась взять ложку. Ткань скользнула по гладкому металлу. Ложка выпала, ударилась о край тарелки и покатилась, оставляя на скатерти мокрый след.

— И как, интересно, мне всё это есть? — пробормотала я.

Нора, стоявшая в тени угла, виновато опустила взгляд.

— Давайте я вас покормлю, ваша светлость, — предложила она.

— Ну, давайте это прибережем на старость, — гордо заметила я, понимая, что просить кормить меня, как старушку, это уже слишком.

Гордость, которая сидела внутри меня, которая только вчера впервые пробилась наружу через боль, вдруг снова взыграла внутри.

В моей семье гордости не было ни у кого. “Гордость — это самый главный порок аристократов! Именно она мешает им зарабатывать деньги! Если ты хочешь заработать, то гордость тебе не нужна! Выкинь ее! Забудь о ней!” — твердил отец, считая гордость хуже срамной болезни.