Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 128 – Кристина Юраш

Все смотрели на меня.

Не как на чудо. И не как на гостью. Так смотрят на упавшую с неба монету, которую нужно быстро подобрать, пока не увидел кто-то другой.

Женщина возле плиты резко повернулась, упёрла руки в бока и окинула меня взглядом.

Не жалостливым. Оценивающим. Тяжёлым, как мокрое полено.

— Ну что? Передумала подыхать?

Голос у неё был неприятный. С хрипотцой, в которой чувствовалась застарелая обида на весь белый свет.

Я попыталась приподняться на локте. Боль тут же ударила в ногу, заставляя перед глазами плясать чёрным точкам. Я зашипела и опустилась обратно.

Только теперь я посмотрела на себя.

Моя правая нога лежала поверх старого дырявого одеяла. Щиколотка была туго перемотана полосами ткани и зафиксирована двумя досками. Ткань уже потемнела от крови, жира и какой-то мази. Пахло травами, топленым салом и железом.

Платья на мне не было.

Дыхание перехватило. Под старой серой простынёй кожа была почти голой. На мне осталась только нижняя рубашка — грубая, широкая, пахнущая дымом и кислым молоком.

Моего платья не было.

Голубой шёлк. Серебряная вышивка. Карманы. Шпильки. Кольцо. Брошь. Всё, что я забрала. Всё, что должно было стать моим спасением, моим билетом в новую, чужую жизнь.

— Это… вы меня спасли? — спросила я.

Голос получился слабым. Сухим, как бумага.

Женщина фыркнула, вытирая руки о передник.

— Я? Ещё чего. Мне что? Своих дармоедов мало?

Она снова повернулась к печи, зачерпнула деревянной ложкой похлёбку, подула и попробовала. Сморщилась, сплёвывая в огонь.

— Муж мой. Дровосек он. На рассвете пошёл к делянке, тебя в капкане увидал. Притащил сюда на руках, дурень сердобольный. Три версты тащил. Спину сорвал. Это всё ты виновата! Он теперь неделю работать не сможет! Из-за тебя!

Она громко стукнула ложкой о край чугунка. Звук был резким, заставившим детей вздрогнуть.

— А я ему говорила: самим жрать нечего! Детей кормить нечем! Мука на донышке скребётся. Так нет же. Дамочку ему жалко стало.

Дети притихли. Слово “дамочку” повисло в воздухе, тяжёлое и чужеродное, как шёлк в грязи.

Я попыталась сглотнуть. В горле пересохло до боли.

— Спасибо, — прошептала я.

Женщина резко обернулась. В её глазах была только усталая злость.

— Спасибо в суп не положишь. Да на хлеб не намажешь!

Я замолчала.

Маленький мальчик у лавки всё ещё смотрел на меня. Потом тихо спросил:

— Мам, а она помрёт?

— Не твоего ума дело.

— А если помрёт, её закопают у нас? Саван-то на ней хороший, шерстяной…

— Тихо сказала! — женщина дала ему лёгкую оплеуху, больше для виду, чем со зла. — Мертвец в доме — одни хлопоты. А шерсть я с неё ещё при жизни сниму.

Я закрыла глаза. Меня знобило. Не от холода. От понимания.

Я не умерла. Но и спасена не была. Я просто сменила один капкан на другой.

Я открыла глаза снова и посмотрела на женщину. Прямой взгляд. Без слёз. Без мольбы. Я была дочерью торговца, я умела считать убытки.

— Где моё платье?

Ложка в её руке замерла. Всего на секунду. Но я увидела, как напряглись пальцы.

— Какое такое платье? — спросила она, даже не повернувшись.

— То, что было на мне.

Женщина усмехнулась. Криво, обнажив почерневший зуб.

— Нет у платья.

— Как нет?

Она наконец обернулась. Вытаращила руки о передник и шагнула ближе.

— А так. Не было. В одной тряпке тебя принесли. В крови, грязи и репьях. Ещё хорошо, что вообще живую. Капкан-то старый, ржавый, кость бы перебил.