Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 125 – Кристина Юраш

Она не могла уехать одна. Не ночью. Не в лес. Не после всего.

Я сорвался с места. Не помню, как спустился по лестнице. Не помню, кто бросился за мной. Хартли, кажется, сказал что-то. Я не услышал.

Во дворе было холодно. Ночной воздух ударил в лицо мокрой травой и камнем. Фонари дрожали на ветру. Где-то в темноте заржала лошадь.

Конюшня была открыта. Двери распахнуты настежь. Внутри горели лампы, конюхи метались между стойлами, кто-то держал поводья испуганных лошадей, кто-то бормотал молитву всем богам от любой напасти.

Стойло Счастливицы было пустым.

Я подошёл к нему. Медленно. Слишком медленно для того ужаса, который уже рвал грудь изнутри. Солома была примята. На крюке не висела уздечка. Седла не было.

И рядом со стойлом стояла перевёрнутая бочка.

Я остановился. Бочка была старая, широкая, с железными обручами. Обычно её держали у стены, туда складывали щётки, тряпки, всякую мелочь. Теперь она стояла у самого бока стойла. Чуть накренившись. На краю была светлая царапина — свежая. Будто кто-то ставил ногу, поскользнулся, снова попытался.

Я смотрел на неё и видел не бочку. Видел Ирьяну. Как она стоит в темноте одна, в платье, которое не предназначено для побега. Как тянется к седлу. Как борется с ремнями. Как подставляет бочку, потому что рядом нет меня. Потому что раньше я подсаживал её сам. Ладонь под её локоть. Вторая — на талию.

— Осторожнее, — говорил я.

И она сердито отвечала:

— Я справлюсь.

Теперь она справилась. Без меня. Без помощи. Без доверия.

Я положил руку на край бочки. Дерево было холодным. Под пальцами чувствовалась вмятина. След её каблука.

— Ваша светлость… — тихо произнёс Тобин за спиной. — Может, она недалеко. Счастливица умная. Она…

Он замолчал. Потому что понял сам. Умная лошадь не спасает того, кто не умеет держаться в седле ночью. Умная лошадь возвращается домой одна.

Эта мысль ещё не успела оформиться, когда снаружи раздался крик.

— Ваша светлость!

Я резко обернулся. Во двор влетел другой конюх. Он почти падал на бегу.

— Счастливица! Счастливица вернулась!

Я выбежал из конюшни. Лошадиное ржание прорезало ночь. Двое конюхов пытались поймать Счастливицу у ворот конюшенного двора. Она металась, вскидывала голову, била копытом по камню. Пена белела на губах. Глаза были огромными, чёрными, безумными.

Без всадницы.

Я остановился. На один удар сердца. Только на один. Потом пошёл к ней.

— Не подходите, ваша светлость! — крикнул кто-то. — Она испугана!

Я не остановился.

Счастливица дёрнулась, когда увидела меня. Заржала. Мотнула головой так резко, что повод ударил её по шее.

— Тише, — сказал я.

Голос был хриплым. Нечеловеческим.

— Тише.

Я поднял руку. Лошадь дрожала всем телом. Её бока ходили ходуном. Шерсть потемнела от пота. К седлу прилипли листья, обрывки травы, грязь.

И кровь.

Сначала я увидел её на стремени. Тёмную. Почти чёрную в свете фонаря. Потом на ремне. На краю седла. На поводьях. На гриве, спутанной и мокрой.

Кровь была везде. Не много. Нет. Не так, как после бойни. Но достаточно. Достаточно, чтобы мир снова остановился.

Я протянул руку и коснулся седла. Пальцы стали влажными. Свежая.

И внутри меня что-то сломалось. Не надломилось. Не треснуло. Сломалось.

— В лес, — приказал я.

Собственный голос я почти не узнал. Он был ниже. Глубже. В нём уже было не человеческое горло.