Книга Мой ласковый зверь, страница 54 – Юлия Мош

— Нет! Лиза! — Я бросился к ней, забыв о своих ранах, об огне, обо всем. Попытался поднять балку. Тяжелая, зараза. Неподъёмная. Силы покидали меня, раны кровоточили, голова кружилась. — Лиза! Проснись! Слышишь меня?! Она не шевелилась. Её лицо было бледным, почти прозрачным. Я опустился рядом, прижал пальцы к её шее. Пульс. Слабый, едва ощутимый, но есть! Она жива!

— Держись, девочка. — прошептал я, мои слова были полны отчаяния и надежды, и этот шепот был скорее обращен к самому себе. — Не смей умирать! Не смей оставлять меня!

С третьей попытки, собрав все силы, призвав на помощь зверя, балка поддалась. Я откинул её в сторону, рыкнув от напряжения, подхватил Лизу на руки. Ноги у неё были... я старался не смотреть. Переломы, это точно. Возможно, хуже. Но она жива. Моя.

— Кирилл! Сюда! Сейчас же! — заорал я в рацию, и мой крик был слышен, наверное, на другом конце города. — Нужна эвакуация! Немедленно!

— Идем, Альфа! — ответил заместитель, его голос был полон облегчения. Я нёс её через огонь, через дым, через рушащиеся обломки. Здание рушилось вокруг, потолок трещал, стены осыпались. Дышать было нечем. Успеть бы. Только успеть!

Выскочил наружу за секунду до того, как крыша восточного крыла рухнула с оглушительным грохотом, поднимая в воздух облако пыли и искр. Упал на колени, все ещё прижимая Лизу к груди. — Машину! Врача! Срочно! — кричал Кирилл. подбегая к нам. его лицо было искажено. Я смотрел на её бледное лицо, на кровь, сочащуюся из раны на виске, на её закрытые глаза, на ее неестественно изогнутые ноги. Нет. Она будет жить. Должна жить! Мой зверь требовал этого. — Не умирай. — шептал я, целуя её лоб, покрытый копотью и кровью. — Слышишь? Ты моя. Моя! И я не отпущу тебя!

Ни в какой чертов мир мёртвых! Останешься здесь! Со мной!

Лиза

Боль. Сначала была только она. Адская, всепоглощающая, пульсирующая. Она пронзала каждую клеточку моего тела, отзывалась огненными фантомами в раздробленных костях. Ледяные осколки боли, казалось, пронзали нервы, жгли раскаленными углями во внутренностях. Я была болью. Каждая секунда была заполнена ею, она не давала вздохнуть, не давала мыслить, не давала понять, где я и что со мной происходит. Потом появились звуки. Сначала я не понимала их, они были лишь сумбурным набором шумов, скрежетом, писком, гулом, но постепенно стали обретать некую форму, какой-то ужасающий смысл. Писк аппаратов, этот ровный, монотонный, доводящий до исступления писк, отсчитывающий мгновения моей жизни, а, быть может, и смерти. Чей-то голос, далекий, глухой, приглушенный, словно сквозь толщу мутной воды или ватное одеяло, но наполненный тревожными словами.

критическое состояние…. обширное внутреннее кровотечение…. множественные переломы обеих ног, открытые, со

смещением…. сильнейшая травма головы... отёк мозга... шанс крайне малы... если и выживет, то... Мне плевать! — Внезапно раздался рык. Это был Глеб. Его голос был полон такой отчаянной, неприкрытой боли, такой всепоглощающей ярости, что, казалось, стены палаты задрожали, штукатурка посыпалась. — Спасите её! Живой! Любой ценой! Я убью вас всех, если с ней что-то случится! Вы понимаете?! Глеб, мы делаем все, что можем... Это тяжелейший случай... Мы не боги... Недостаточно! — Его голос ломался на крик, переходя в дикий, звериный рев. — Она умирает! Я чувствую! Я, черт возьми, чувствую, как её душа отрывается от тела! Как связь рвется! Умираю? Я умираю? Странно. Очень странно. Не больно почти. Большая, всеобъемлющая боль превратилась в тупую, ноющую агонию, которая стала неотьемлемой частью меня. Она стала фоном. Просто тяжело. Тяжело дышать, тяжело думать, тяжело цепляться за эту жизнь, которая так внезапно стала чужой, ненужной. Хочется спать. Так сильно хочется.