Книга Бессмертная тьма, страница 144 – Тигест Гирма

Браслет давно застегнули, а они все сидели в тишине. Растянувшееся в пространстве время позволило бешено бьющемуся сердцу Кидан успокоиться.

Она почувствовала себя обязанной поделиться историей браслета. Комната Сузеньоса шептала, что это безопасно.

— Браслет принадлежал Маме Аноэт. Я сделала один для нее, один для Джун. Мама Аноэт говорила, что бабочки – символ перемен, а каких именно, ни разу не уточнила. Некоторым людям лучше не меняться, согласен? – Грусть захлестнула Кидан. – Я изменилась, и это убило ее.

Слова Сузеньоса прозвучали негромко и серьезно:

— Ты сделала то, что должна была сделать.

Разумеется, Сузеньос не стал ее осуждать. Он не видел в убийствах ничего плохого.

— Думаешь, смерть освободит тебя? – прошептал Сузеньос. – Пустота опалит сильнее любого солнца.

— Меня интересует не поэтичность смерти, а наказание. Вдруг я хочу сгореть?

— Потому что ты такая злая, низкая и подлая. – Голос Сузеньоса светился насмешкой. – Если с тобой все так плохо, на что надеяться остальным?

— Я знаю, что я натворила, – резко проговорила Кидан. – Знаю, на что способна.

Какое-то время Сузеньос молчал.

— Досадно, что когда я наконец нашел себе потенциальную ровню, она не любит себя достаточно для того, чтобы остаться в этом мире. – Кидан захлопала карими глазами. – Как же ты покоришь обсерваторию, если так сильно себя ненавидишь?

Кидан, почти завороженная его вопросом, не могла отвести взгляд. Ее не переставала изумлять неподвижность Сузеньоса, бесстрастные черные глаза, которым не нужно было моргать и прерывать их гляделки.

— А ты впрямь себя любишь? – шепотом спросила Кидан.

Сузеньос всегда был таким постоянным и невозмутимым. Кидан хотелось прочувствовать подобное спокойствие. Каково это – продолжать жить, уже успев прожить века.

Сузеньос оказал ей любезность, обдумав вопрос. Потоки солнечного света танцевали на безупречной темной коже дранаика, и Кидан изумилась его безжалостной вечности.

— Да, люблю. Иначе я не стал бы бороться за бессмертие.

Теперь настал черед Кидан не моргать. Ее глаза заболели, влага пленкой застилала зрачки, но она не отводила взгляд.

— Как?

Сузеньос придвинулся ближе, наклонил голову и большим пальцем погладил Кидан по щеке. Неожиданная близость напугала, но она не отстранилась.

— Я научу тебя. Если позволишь, я научу тебя тысяче способов себя любить.

Обещание взбудоражило Кидан до глубины души.

Любить себя – дело опасное. Потому что когда Кидан любила, она любила без оглядки. Эгоистично.

Проигнорировав внезапный озноб, Кидан смущенно отступила. Выходя из комнаты, она провела пальцами по свиткам. Шепот, просьбы, желания, аккуратно облеченные в слова, ждали его внимания.

Позднее в тот же вечер Кидан неожиданно взялась писать первое письмо Сузеньосу. Слова заставляли сосредоточиваться, думать, о чем стоит говорить. Джун. Мама Аноэт. Смерть родителей. Вариантов было с избытком, но на странице появились другие слова, на удивление честные.

Письмо бессмертному.

Думаю, я родилась, чтобы умереть. Все, что я делаю, кажется бессмысленным или, чего пуще, вредит окружающим. Даже помыслы, кажущиеся благими, оборачиваются кровожадностью. Во мне живет что-то чужое. Что-то твердое и острое, рвущееся на свободу. Оно хочет ломать, крушить и перестраивать мир, громить его мне на утеху. Чем больше я борюсь с тем голодом, тем больше проигрываю. Он овладевает моими телом, душой и разумом. Терпеть его не могу. Хочу мира и покоя. Я должна покончить с этим голодом прежде, чем он одержит победу. Пожалуйста, скажите, как все это вынести.