Книга Бессмертная тьма, страница 141 – Тигест Гирма

— Твои родители не могли оставить дом тому, кто не ценит смертную жизнь. Им следовало избавить меня от этого пагубного порока, а разве есть способ лучше, чем превратить меня в человека? – На последнем слове Сузеньос скривился и зло уставился на залитую бледным светом комнату. – Поэтому это место лишает меня бессмертия и заставляет заглянуть в лицо смерти.

— Но закон направлен против одного тебя. Не против других дранаиков Адане. Почему?

Сузеньос провел по лицу рукой.

— Твои родные застигли меня в бегах. Они беспокоились, что если я почувствую опасность, я их брошу. Вот и захотели удостовериться, что я никогда не покину Укслей.

Застигли его в бегах… от чего?

— Погоди, ты не можешь покинуть Укслей?

— Однажды я это сделал, а когда вернулся, одна из комнат изменилась.

Догадалась Кидан не сразу.

— Покинув Укслей, ты подверг Дом опасности?

Терзаемый гневом, Сузеньос поскреб подбородок.

— Формулировка закона намеренно размыта, я никогда заранее не знаю, что приведет его в исполнение. Приходится быть очень осторожным, иначе дом разъедает меня, кусок за куском, комната за комнатой.

Кидан нахмурила брови:

— Почему бы не покинуть Укслей и больше не возвращаться? Закон действует лишь в пределах этого дома, так? Для тебя главное – позаботиться о том, чтобы никогда сюда больше не возвращаться.

В лице Сузеньоса собралась целая буря.

— Нет, Укслей – единственное защищенное место.

Защищенное? Это место защищено?

— Защищенное от чего?

Сузеньос раздраженно вздохнул:

— Больше я сказать тебе не могу. Хотел бы, но не могу. Даже эти слова могут спровоцировать исполнение закона.

Сузеньос сжимал и разжимал кулаки в отчаянии. Кидан насупилась. Вспомнились ночи, когда он лежал полумертвый, пока Этете не вытаскивала его из комнаты. Сузеньос всех убедил, что он неуязвим и может поступать как захочет, а на деле ничем не отличался от нее и был связан своим обещанием и своим словом.

Кидан вошла в комнату, готовясь к мертвенному холоду, судорожно вдохнувший воздух Сузеньос – следом. Оба сели на пол, подставив коричневую кожу свету луны, и стали ждать, когда на них обрушатся мечи.

Началось с Джун. Спящей, безжизненной. Потом закричала умирающая Мама Аноэт. Потом весь мир стал бояться Кидан.

Девушка закусила губу так сильно, что лопнула кожа и потекла кровь. Сузеньос переносил боль лучше – он зажмурился, и единственным признаком его терзаний были ладони, сжавшиеся в кулаки, и вены, набухшие на руках.

Образ, мучивший Кидан, превратился в знакомое лицо – в ее собственное. Кидан с красными глазами и окровавленным ртом. Эта ипостась Кидан не наблюдала за Джун из-за окна – она впивалась Джун в шею, пачкая себе губы. Эта Кидан убила приемную мать и бурлила от гнева, а не от горя или сожаления. К сестре она не испытывала ничего, кроме презрения, и жаждала проучить Джун за то, что та бросила ее. Она хотела разодрать ей кожу и залить в раны ужас. Эта Кидан должна была умереть.

К ней явился призрак Джун с глазами-лунами и ножом в руке. Пальцы Кидан оплели рукоять, и Джун помогла ей направить нож к груди Сузеньоса.

«Давай».

Потом нож развернулся: рука Кидан направила его к своему сердцу.

«Давай же».

Кидан умоляла собственное сознание. Вместе они могли приносить пользу, но в этой комнате Джун ее не слушала. Ее глаза впились в Кидан, воспламеняясь, как геенна огненная. Кидан охнула, изнутри поднялось желание закричать. Боль и вопль двигались вместе. Другого выхода, другого способа разрядки у нее не было. Держать боль внутри она не могла. Нужно было уйти.