Книга Русалочка, фикция и раздача лещей, страница 33 – Пальмира Керлис

— Дочь, – прогремел отец.

— Пап, – я сглотнула, – честно, я объясню…

— Я видел, – перебил он, – и слышал.

Повисла пауза. Отец обвел взглядом разгромленную палубу. Крума – все еще в волчьем обличье. Горазда – бледного, но решительного. Бесчувственную Ункулу, закованную в наручники.

— Я отдал трезубец, чтобы спасти тебя, – сказал он тихо. – Но я бы сделал это снова, поскольку ты моя дочь. И я вижу, – отец перевел взгляд на Крума, – что этот… волкодак… готов был рискнуть ради тебя жизнью. Такие искренние чувства сложно найти. И на суше, и в море.

Крум попытался изобразить поклон. Получилось не очень: портили впечатление лохмотья сюртука, свисавшие с плеч. Но отец, кажется, оценил.

— Не разводитесь, – заключил он. – Благословляю.

Муж шагнул ко мне. Его огромные когтистые лапы неуклюже, но бережно легли на мои плечи. Он наклонился. Его влажный нос коснулся моей щеки. Лещ в моих руках притих.

— Эй, – прошептала я, когда Крум отстранился. – Ты же в шерсти.

— А ты в чешуе, – парировал он. – Мы идеальная пара.

Корабль мягко стукнулся бортом о причал. Канаты натянулись, трап с грохотом лег на пирс. На берегу суетились зеваки. Полицейские подхватили колдунью под белы рученьки и поволокли к трапу. Щупальца волочились по палубе, оставляя мокрые следы. И в этот момент Ункула пришла в себя.

— Вы не имеете права! – заверещала она, дергаясь в наручниках. Ее голос был скрипучим и надтреснутым, щупальца беспомощно забились. – Я морское создание! Это не ваша юрисдикция! Я буду жаловаться! Я до самого морского владыки дойду!

— Во-первых, морской владыка здесь и не высказал возражений против ареста, – Ивона даже не обернулась, – а во-вторых, осьминогиня-оборотень – наш случай. Приплюсуем сюда преступное обворожение принца, введение в заблуждение, попытку свержения власти, попытку превращения в пену свидетеля. На полноценное обвинение хватит.

— Я не осьминогиня! – взвыла Ункула. – Я морская колдунья! Это разные вещи!

— В отделении и разберемся, какие вещи разные, а какие – одинаковые, – отрезала Ивона и кивнула коллегам. – Уводите.

Колдунью поволокли по трапу, ее вопли еще долго разносились над пристанью.

Отец, уже спустившийся к воде, обратился ко мне:

— Нам пора домой.

Крум по-доброму оскалился – все еще волкодак, но уже почти родной. Его хвост чуть подрагивал.

— Приплыву, – пообещала я. – Завтра в три часа дня к бочкам на пристани.

— Буду ждать, – ответил он. – С нетерпением.

Я скинула платье и прыгнула за борт. Вода сомкнулась надо мной – соленая, прохладная. Хвост ударил по волне, и я, обернувшись на прощание, ушла на глубину.

Рядом плыл отец. За его бороду уцепился Лещ и выглядел донельзя довольным. Позади оставался корабль. Разгромленная палуба. Цветочные гирлянды, плавающие в лужах. Развороченный алтарь. И Крум, стоящий у борта.

Бочка встретила меня запахом рыбы и мокрого дерева. Я забралась в нее загодя – минут за десять до назначенного времени. Лещ плюхнулся следом и тут же принялся деловито пускать пузыри, всем своим видом показывая, что он тут главный по конспирации.

Пристань гудела привычной жизнью. Грузчики таскали ящики, матросы орали друг на друга, чайки орали на матросов. Вдалеке гудел паровой буксир. Я сидела в воде и представляла, как кто-нибудь случайно заглянет в эту бочку и узрит там русалку. Ну и ладно. Будет вопить – получит Лещом.