Книга Гроза над Неаполем, страница 42 – Алексей Фирсов

Граф с размахом поставил свою подпись и посыпал лист песком.

— Шах и мат, Александр Борисович, — тихо, с ледяным удовлетворением произнес мой муж. — Куракин надеялся, что я погибну. Или что я пришлю глупый, поверхностный отчет, за который меня можно будет сгноить в Петропавловской крепости. Вместо этого он положит на стол Императору шедевр военной и политической аналитики.

Я подошла к столу и посмотрела на запечатанный конверт.

— Что сделает Павел, когда прочитает это? — спросила я.

— Павел непредсказуем, — ответил граф, обнимая меня за талию. — Но одно я знаю точно. Он не сможет назвать меня изменником. Он не сможет обвинить меня в некомпетентности. И Куракин будет вынужден скрежетать зубами, передавая ему этот документ. Возможно, Государь наконец-то удовлетворит мою отставку, сочтя меня бесполезным стариком. А возможно, в приступе милости, разрешит нам остаться в Европе. В любом случае, мы вырвали у них из рук наше обвинительное заключение.

Утром следующего дня надежный курьер умчался с нашим отчетом на восток, в Петербург.

А вечером, уложив Шарля спать, мы с Василием Петровичем вышли на балкон нашего богемского дома. Воздух был напоен ароматом нагретой за день сосновой смолы. Вдали, над холмами, зажигались первые звезды.

Впервые за много месяцев я чувствовала, что мы больше не бежим по краю пропасти. Ловушка, расставленная Бриллиантовым князем, была обезврежена нашими собственными руками. Мы сидели в тихом Карлсбаде, наслаждаясь теплым вечером, и теперь уже Петербургу предстояло ломать голову над тем, что делать с правдой, которую мы бросили им в лицо.

Глава 20: Ответ Императора и путь в туманный Альбион

Карлсбадская осень была похожа на застывшую золотую сказку. Кленовые и буковые листья устилали дорожки вдоль реки Теплы шуршащим, невероятно ярким ковром. Воздух стал прозрачным, по-горному свежим, и по утрам на траве серебрился первый, робкий иней.

Прошло почти два месяца с того дня, как наш дерзкий, выверенный до последней запятой отчет умчался в Петербург. Два месяца тишины, целебных вод и обманчивого покоя.

Маленький Шарль, окончательно забывший ужасы Тюильри, превратился в обычного, румяного и счастливого ребенка. Каждое утро они с Архипом уходили в горы «в дозор», а вечерами мальчик сидел со мной за книгами. Наш мальчик оказался невероятно способным: он уже бегло читал по-русски и с энтузиазмом осваивал основы математики, которые преподавал ему Жозеф.

Но, несмотря на эту пасторальную идиллию, мы с Василием Петровичем почти не спали. Мы знали, что сейчас в далеком, заснеженном Петербурге решается наша судьба.

Развязка наступила в конце октября.

Мы сидели на веранде, укутавшись в шерстяные пледы, и пили горячий чай, когда тишину курортного городка разорвал резкий, загнанный стук копыт. К нашему крыльцу, поднимая тучи опавших листьев, подлетел всадник в зеленом мундире фельдъегерского корпуса Российской Империи.

Архип, дежуривший у ворот, мгновенно оказался рядом, принял у измотанного курьера коня и провел вестника в дом.

Я почувствовала, как пальцы, сжимавшие фарфоровую чашку, онемели. Василий Петрович медленно, с достоинством поднялся из плетеного кресла. В его глазах не было ни страха, ни надежды — только ледяная готовность старого солдата принять любой удар.