Книга Пламя Парижа, страница 95 – Алексей Фирсов

— Он подписал себе смертный приговор, — тихо сказал мой муж, когда весть о королевском вето разлетелась по городу. — Толпа не прощает неповиновения своим кумирам.

И граф оказался абсолютно прав.

Двадцатого июня Париж взорвался. Вечером к нам вбежал смертельно бледный Жозеф. Его мундир был помят, а в глазах стоял неподдельный ужас.

— Тюильри захвачен! — с порога выдохнул он, едва переводя дух. — Это был заговор, Ваше сиятельство. Тайный повстанческий комитет, которым заправляют Жорж Дантон и прокурор Манюэль, поднял предместья. Десятки тысяч вооруженных людей... Национальная гвардия просто расступилась! Мы ничего не могли сделать!

— Где король? — граф резко поднялся навстречу капитану. — Он жив?

— Жив. Но лучше бы вы этого не видели, — Жозеф с отвращением покачал головой. — Толпа ворвалась прямо во дворец, выломала двери топорами. Они прижали Его Величество к окну. Они заставили монарха Франции... надеть красный фригийский колпак! И пить вино из одного стакана с санкюлотами за здоровье нации!

Я закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Мои мысли метнулись к нашей тайной мансарде на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Она находилась в двух шагах от этого безумия! Если бы мы решили переждать бурю там именно сегодня, мы оказались бы в самом эпицентре восстания.

На следующий день, двадцать первого июня, испугавшись содеянного, Собрание спешно выпустило лицемерный декрет, запрещающий собрания вооруженных граждан в черте города. Но было слишком поздно. Закон превратился в пустой звук.

Падение героя

В эти мрачные дни на политической сцене в последний раз мелькнула тень былого величия. Двадцать восьмого июня в Париж внезапно вернулся маркиз де Лафайет. Оставив свою армию на фронте, он явился в Законодательное собрание.

— Он выступил с блестящей речью, — рассказывал нам позже Василий Петрович, который присутствовал на заседании дипломатического корпуса. — Лафайет открыто обвинил якобинцев и Дантона в государственной измене. Он потребовал распустить мятежные клубы и восстановить авторитет короны. Он хотел организовать смотр Национальной гвардии, чтобы собрать верные закону войска и навести порядок в столице.

— И что же? — с надеждой спросила я.

— А то, что новый мэр Парижа, радикал Петион, просто отменил этот смотр, — с горькой усмешкой ответил граф. — Никто не пришел на призыв Лафайета. Гвардия больше ему не подчиняется. Герой двух континентов оказался генералом без армии.

Это был конец иллюзий. Тридцатого июня сломленный, понявший свое бессилие Лафайет покинул Париж и вернулся к своим войскам на границу. Вслед ему неслись проклятия. В тот же вечер Робеспьер с трибуны Якобинского клуба публично осудил маркиза как предателя нации, а на площади Пале-Рояль улюлюкающая толпа радостно сожгла его соломенное чучело.

Кумиры тысяча семьсот восемьдесят девятого года стремительно превращались во врагов народа. Глядя на зарево от костров, освещавшее ночное небо над Парижем, я понимала: защита рухнула. Монархия была растоптана, армия расколота, а умеренные политики спасались бегством. Близилась развязка.

Глава55.Вкус дома и новые напасти

Вкус дома и кулинарная дипломатия

В те душные, пропитанные политической тревогой летние дни мне отчаянно хотелось хотя бы на несколько часов сбежать от пугающей реальности. Я все чаще вспоминала наш безмятежный Неаполь, залитую солнцем террасу и свою милую русскую повариху Настю, жену нашего верного Архипа. Она умела творить на кухне настоящие чудеса, одним только запахом пирогов возвращая нам ощущение спокойствия и родины.