Книга Пламя Парижа, страница 93 – Алексей Фирсов

— Вы не представляете, мадам, что творится в войсках, — рассказывал он, нервно теребя пуговицу мундира. — Энтузиазма много, а дисциплины никакой. Зато у них появилась новая страсть. Говорят, двадцать пятого апреля в Страсбурге некий офицер Руже де Лиль сочинил походный марш для Рейнской армии. Текст переписывают от руки и передают из уст в уста.

Жозеф поежился, словно от холода: — Мелодия величественная, но слова... Они поют: «Пусть нечистая кровь пропитает наши поля». Когда тысячная толпа ревет это в один голос, становится жутко. Эта песня сводит людей с ума, превращая их в фанатиков.

Пока солдаты пели будущую «Марсельезу», экономика страны летела в пропасть. Тридцатого апреля правительство, отчаянно нуждаясь в средствах на военную кампанию, выпустило декрет о печати еще трехсот миллионов ассигнатов.

Узнав об этом, Василий Петрович лишь презрительно покачал головой. — Бумага стерпит все, но рынок не обманешь. Они заливают костер войны ничем не обеспеченными бумажками. Скоро буханка хлеба будет стоить столько, что ее придется взвешивать на золотых весах.

Наши подвалы, забитые сахаром и кофе, купленными через изворотливого депутата Трюбо, и мешочки со звонким серебром в сейфе графа теперь казались не просто богатством, а единственной гарантией нашего физического выживания.

Но Собранию требовались не только деньги, но и пушечное мясо. Пятого мая вышел новый указ: приказано немедленно собрать тридцать один новый батальон.

С этого дня барабанный бой на улицах Парижа не смолкал ни днем, ни ночью. Бесконечные колонны добровольцев — часто в лохмотьях, в деревянных сабо, вооруженные старыми мушкетами и насаженными на древки косами — маршировали мимо нашего роскошного особняка.

Маленькая Анабель, заслышав этот ритмичный, грозный грохот сотен шагов, испуганно пряталась за тяжелыми бархатными портьерами моей спальни, сжимаясь в комочек. А я, глядя на это море вооруженных, озлобленных и голодных людей, все чаще нащупывала в кармане платья заветный ключ от нашей неприметной мансарды у Тюильри. Война началась на границах, но я всем нутром чувствовала: очень скоро она придет на улицы Парижа.

глава 54.

Письма из двух миров и роковое вето

В середине мая, когда улицы Парижа оглашались бесконечным барабанным боем и маршем новобранцев, дипломатическая почта принесла мне спасительный глоток свежего воздуха. На серебряном подносе в моей спальне лежали два пухлых конверта: один с неаполитанскими штемпелями, другой — с российскими.

Я с трепетом распечатала первое письмо. Оно пахло морем, горячим ветром и лавандой — запахами моего покинутого итальянского рая. Бьянка писала много, с присущей ей южной эмоциональностью.

«Ах, мадам Анна, как же здесь пусто без вас! — гласили ровные, летящие строчки. — Я считаю дни до вашего возвращения. Шарль здоров, румян и весел. Вчера он гонял нашего кота Персика по всей террасе, а сегодня утром просил передать, что нарисовал для вас картину, на которой изобразил корабль. Мы все так ждем вас. И я... я безумно жду своего мужа».

В конверт было вложено отдельное запечатанное послание для Жозефа. Когда вечером наш капитан заглянул к нам на огонек, я молча протянула ему сложенный вдвое лист. Молодой офицер, чье лицо за последние месяцы огрубело и осунулось от бессонных ночей в патрулях, схватил письмо дрожащими руками. Он порывисто отошел к окну и долго стоял спиной к нам, вчитываясь в строчки жены. Когда он повернулся, его глаза блестели от непролитых слез, но на губах играла искренняя, почти забытая улыбка.