Книга Пламя Парижа, страница 64 – Алексей Фирсов

К вечеру того же дня из ворот нашего особняка, не привлекая лишнего внимания, выехала добротная, крепкая дорожная карета. Никаких гербов Воронцовых.

Согласно бумагам, в сторону швейцарской границы направлялся почтенный швейцарский негоциант месье Мирвант со своей семьей, возвращающийся в родной Цюрих. Роль Мирванта безупречно исполнял Василий Петрович в скромном темном сюртуке и очках. Я играла роль его супруги, кутаясь в дорожный плащ простого сукна. На козлах, сжимая вожжи и спрятав под кафтаном пару заряженных пистолетов, сидел Архип.

А на сиденье между нами, укутанный в теплый шерстяной плед, сидел маленький принц дома Бурбонов.

Документы, которые Василий Петрович предъявлял на заставах, были не просто хорошей подделкой — они были настоящими. Граф использовал свои старые дипломатические связи, и посол Швейцарии, не задавая лишних вопросов старому другу, выправил нам идеальные паспорта. Для патрульных Национальной гвардии мы были скучными иностранными коммерсантами, не представляющими никакого интереса.

Мальчик перенес действие макового отвара на удивление легко. Когда он окончательно проснулся в нашем доме и увидел вокруг незнакомые лица, он не стал биться в истерике или звать маму. Луи-Шарль, герцог Нормандский и дофин Франции, которому было всего пять лет, оказался ребенком не по годам смышленым и удивительно спокойным. Жизнь в золотой клетке Тюильри, под прицелом ружей и враждебных взглядов, рано научила его сдерживать эмоции.

Он молча позволил мне переодеть его в добротный, но простой костюмчик из коричневой шерсти, послушно съел предложенный бульон и теперь тихо сидел в карете, разглядывая мелькающие за окном заснеженные деревья.

Я смотрела на этого хрупкого мальчика с тонкими, благородными чертами лица, и у меня сжималось сердце. Я знала, от какого страшного, гниющего ада в башне Тампль мы его только что спасли.

Луи-Шарль перевел взгляд на меня. Его большие, ясные глаза были совершенно серьезными.

— Мадам, — его детский, высокий голосок прозвучал в тишине кареты неожиданно твердо. Он обратился ко мне без привычного королевского высокомерия, словно интуитивно понимая, что его статус остался там, в Париже. — Мы едем не к маме?

Я судорожно сглотнула. Врать ребенку, которого только что навсегда оторвали от семьи, было невыносимо тяжело, но сказать правду — еще опаснее. Я осторожно взяла его маленькую, холодную ладошку в свои руки и постаралась улыбнуться как можно мягче.

— Нет, мой милый, — тихо ответила я, поглаживая его пальчики. — Твоя мама попросила нас увезти тебя в безопасное место. Там, где нет злых людей с пиками и ружьями. Мы едем к твоей тете. Далеко-далеко.

Ребенок несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза. Он явно обдумывал мои слова своим по-взрослому цепким умом. Он не стал плакать или требовать немедленно развернуть карету. В его маленькой душе уже поселилось то самое спасительное смирение, которое иногда даруется детям, пережившим слишком много страха.

Он послушно кивнул и отвернулся к темному окну.

— Хорошо, — тихо, с какой-то щемящей, недетской тоской произнес спасенный дофин Франции. — Жаль только, я не смог поцеловать маму на прощание.

Василий Петрович, сидевший напротив, тяжело вздохнул и отвел взгляд, делая вид, что поправляет воротник своего плаща. А я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос. Мы спасли его жизнь, но цена этого спасения была страшной. Карета швейцарского негоцианта Мирванта уносила нас всё дальше от Парижа, навсегда стирая имя Луи-Шарля Бурбона с кровавых страниц Французской революции.