Книга Пламя Парижа, страница 58 – Алексей Фирсов

Граф сделал паузу, и в тишине спальни было слышно, как трещат поленья в огне.

— Для нее согласиться на этот план — значит признать свое абсолютное, тотальное поражение. Признать, что монархия рухнула, и что они обречены. Ее материнская любовь будет бороться с ее гордыней, Анна. И я не уверен, что любовь победит. Одно дело — играть в пастушек в Трианоне, и совсем другое — отдать своего сына навсегда, чтобы он выжил простым человеком, потеряв корону Франции.

Его слова обрушились на меня ледяным душем. Мой план, казавшийся таким стройным и логичным с точки зрения шпионской операции, разбивался о психологию австрийской принцессы. Чтобы спасти принца, нам предстояло пробить стену не из кирпича и гвардейских штыков, а из королевского тщеславия и слепоты. И это действительно пугало больше всего.

глава 32.Огонь кордильеров

Конец тысяча семьсот девяностого года напоминал медленно сжимающуюся удавку. Иллюзии о бескровном перерождении общества окончательно развеялись, уступив место суровой, беспощадной реальности.

Революция стремительно меняла свои цвета и свои законы. Двадцать первого октября Национальное собрание официально утвердило сине-бело-красный триколор в качестве государственного флага. Историческое белое знамя Бурбонов с золотыми лилиями, под которым Франция жила столетиями, было отправлено на свалку истории. Теперь трехцветные кокарды пестрели повсюду, превратившись из символа надежды в обязательный пропуск к выживанию.

Каждое утро Архип, возвращаясь с рынков, приносил тревожные вести. Страна пылала. В провинциях вспыхнули новые крестьянские бунты — мужики с вилами вновь пошли на усадьбы, чтобы сжигать феодальные архивы. Пламя перекинулось даже через океан: газеты пестрели сообщениями о кровавых восстаниях рабов во французских колониях, на Мартинике и в Сан-Доминго.

Но самым страшным, роковым решением властей стал декрет от двадцать седьмого ноября.

Мы с Василием Петровичем сидели в кабинете, когда Жозеф принес нам текст нового закона. Собрание обязало всех католических священников присягнуть на верность новой конституции.

Граф пробежал глазами текст и с глухим стуком опустил серебряный нож для бумаг на стол.

— Идиоты, — процедил старый дипломат, и в его голосе прозвучало искреннее, профессиональное презрение. — Они только что собственными руками раскололи Францию надвое.

— Вы думаете, священники откажутся? — спросила я.

— Истинные католики никогда не променяют Папу Римского на декрет кучки парижских адвокатов, Анна. Половина духовенства станет «неприсягнувшими». И что самое страшное: за этими священниками в деревнях пойдут миллионы темных, набожных крестьян. Парижские реформаторы только что заложили фундамент для жесточайшей гражданской войны.

Чтобы понимать, куда дует этот раскаленный ветер, нам нужно было спуститься с дипломатических высот на самое дно политической жизни. Василий Петрович решил, что пора навестить тех, кто действительно управляет улицей.

Наш путь лежал в Клуб кордельеров.

Основанный весной в здании старого, упраздненного монастыря францисканцев-кордельеров, этот клуб стал настоящим магнитом для самых бедных и самых радикальных слоев Парижа. В отличие от Якобинского клуба, где требовался немалый членский взнос, сюда пускали всех — ремесленников, прачек, сапожников и грузчиков.