Книга Пламя Парижа, страница 35 – Алексей Фирсов

— Матушка-графиня, — Архип, бледный как полотно, ворвался в малую гостиную, где я читала вслух мужу старые газеты. — Идут!

Я вскочила с кресла. — Кто идет, Архип? Санкюлоты?

— Бабы! — выдохнул камердинер, и в его глазах, повидавших многое, читался неподдельный ужас. — Тысячи баб! Торговки с Рынка, прачки, белошвейки... Они вооружились вилами, пиками, тесаками. Идут на Версаль! Кричат, что приведут в Париж пекаря, пекаршу и пекаренка!

— Королевскую семью, — перевел метафору Василий Петрович, тяжело поднявшись с кресла. Его глухой кашель сотряс грудную клетку. — Они хотят взять короля в заложники.

Я бросилась к окну на втором этаже, выходящему на одну из широких улиц. То, что я увидела, заставило меня вздрогнуть.

Это была не просто толпа. Это была стихия. Река оборванных, изможденных женщин, промокших под дождем, ревущих от голода и ярости, текла по улице. У некоторых в руках были мушкеты, но большинство несло кухонные ножи, вертела, тяжелые дубинки и косы. Их лица были перекошены ненавистью. Они пели страшные, кровожадные песни, требуя хлеба и крови Марии-Антуанетты.

Среди них мелькали мужчины, переодетые в женские платья, — явный признак того, что кто-то опытный и безжалостный направляет эту толпу.

— Они направляются в Версаль, — прошептала я, чувствуя, как холодеют руки. — Там Национальная гвардия. Там Лафайет.

— Лафайет? — хрипло усмехнулся граф. — Ваш маркиз, Анна, сейчас мечется по Парижу, пытаясь собрать своих гвардейцев. Он не поведет их против женщин. Он поплетется следом, делая вид, что командует этим шествием.

Весь следующий день мы провели в мучительном ожидании. Особняк был забаррикадирован, ружья заряжены. Париж замер, прислушиваясь к новостям из Версаля.

Шестого октября, ближе к вечеру, по улице Сен-Жермен прокатился оглушительный гул. Мы снова бросились к окнам.

Это было страшное, сюрреалистическое зрелище.

Толпа возвращалась. Впереди, насаженные на длинные пики, покачивались отрубленные головы двух швейцарских гвардейцев, пытавшихся защитить покои королевы. За ними, окруженная морем улюлюкающих, орущих, пьяных от крови и победы людей, медленно катилась тяжелая королевская карета.

Я прильнула к стеклу. В окне экипажа мелькнул бледный, отрешенный профиль Людовика XVI и застывшее, надменное, но смертельно напуганное лицо Марии-Антуанетты, той самой женщины, которая еще недавно беспечно смеялась в своем Салоне Мира и предлагала мне роль пастушки.

А рядом с каретой, гарцуя на белом коне, ехал маркиз де Лафайет. Герой двух миров. Он пытался сохранить осанку и изображать полководца, но его бледное, напряженное лицо выдавало его с головой. Он был заложником этой толпы не в меньшей степени, чем сам король. Он ехал, окруженный пиками с отрубленными головами, и понимал, что его власть — это фикция.

— Вот и всё, Анна, — прохрипел Василий Петрович, опираясь на подоконник. — Монархия пала. Король стал узником Тюильри. Толпа притащила своего пекаря в Париж, и теперь она будет сама диктовать ему, какой хлеб печь.

Я смотрела, как кортеж скрывается за поворотом, оставляя после себя лишь мокрую брусчатку, грязные следы тысяч ног и чувство липкого, безысходного ужаса.

— Архип, — мой голос прозвучал сухо и резко. — Запирай ворота на два дополнительных засова. Выстави дежурство на крыше. Зверь только что сожрал своего дрессировщика. Мы следующие.