Книга Пламя Парижа, страница 37 – Алексей Фирсов

Когда я вернулась в гостиную, Василий Петрович сидел в кресле, укутав ноги пледом. Его всё чаще мучил глухой кашель, предвестник той самой болезни, которой я так боялась. Он наблюдал за моими перемещениями по дому с легкой, гордой полуулыбкой.

— Слышал, вы отменили свежую выпечку и перевели мой дом на военное положение, госпожа генерал? — хрипловато поинтересовался граф.

— Багеты нынче слишком дорого обходятся, Василий Петрович, — я подошла к нему и заботливо поправила плед на его коленях. — Придется вам вспомнить гвардейскую молодость и привыкать к сухарям и солонине.

Граф накрыл мою руку своей горячей ладонью и благодарно сжал.

— С такой интендантшей, душа моя, я готов выдержать любую осаду, — тихо ответил он. — Пусть санкюлоты пожирают друг друга на улицах. За нашими дверями правит ваш здравый смысл.

Я села на пуф у его ног, глядя на пляшущие в камине языки пламени. За окнами ревел обезумевший Париж, но внутри нашего дома, среди запахов копченого мяса, старого вина и ружейного масла, мы были готовы держать оборону до конца.

Глава 18   Иллюзия  контроля

Маркиз  де  Лафайет   ворвался   в  наш  дом   так,  словно  сам   захватил  Бастилию.  Его  синий  мундир  был   безупречен,  эполеты   сверкали,  а   лицо  выражало  смесь   праведного  гнева и искреннего, почти мальчишеского возмущения. За его спиной, в дверях гостиной, маячили двое адъютантов, охранявших покой нашего «пострадавшего» дома.

— Мадам графиня! — воскликнул он, бросаясь ко мне через всю комнату и хватая мои руки. — Мне донесли... Этот ужас, эта мерзость в Сент-Антуанском предместье! Я клянусь вам, я не успокоюсь, пока каждый из этих подонков не будет найден и вздернут на фонаре! Моя Национальная гвардия прочесывает квартал дом за домом!

Василий Петрович полулежал в кресле, укутанный в пледы. Несмотря на бледность и последствия воспаления легких, его взгляд оставался прежним — холодным, проницательным и совершенно невосприимчивым к театральному пафосу.

— Маркиз, — негромко произнес муж, прерывая тираду Лафайета. — Ваша забота трогает. Но не находите ли вы, что вешать людей без суда, пусть даже они заслуживают этого, не совсем соответствует тем идеалам свободы, за которые вы так ратуете?

Лафайет резко обернулся к графу, его лицо вспыхнуло.

— Для защиты таких дам, как графиня Воронцова, законы пишутся на месте, граф! Этот сброд должен знать свое место. Они должны трепетать перед именем Лафайета!

Я смотрела на него и видела, как в нем переплетаются два разных человека: наивный идеалист, верящий в доброту народа, и самовлюбленный нарцисс, желающий быть для этого народа божеством. Он искренне верил, что контролирует ситуацию. Он верил, что его кокарда, его слава и его эскорт способны удержать этот город от безумия.

— Маркиз, — я осторожно высвободила свои руки и подошла к окну, за которым сгущались ранние сумерки. — Ваши солдаты ищут преступников. Но разве вы не понимаете, что сегодня нападают на меня, а завтра будут грабить лавки у вас под носом? Город голоден. Голод не признает чинов, кокард и даже вашей славы.

Лафайет нахмурился, его рука легла на эфес шпаги.

— Голод — это временное неудобство. Национальное собрание уже разрабатывает меры...

Василий Петрович тихо, беззлобно хмыкнул, прикрыв глаза. В этом звуке было столько скепсиса, что маркиз невольно замолчал.