Книга Пламя Парижа, страница 32 – Алексей Фирсов

— Оставьте ее мне, граждане! — крикнул он, мерзко ухмыляясь. — Я покажу этой графине, что такое настоящая народная любовь!

Он наклонился ко мне, протягивая свои черные от грязи руки к моей разорванной груди.

Я резко, как сжатая пружина, вскинула голову. В моих глазах не было ни слез, ни мольбы о пощаде.

Я выбросила правую руку вперед, стряхивая с нее плащ. Два коротких, вороненых ствола дерринджера уперлись прямо в переносицу насильника.

Мужчина замер, словно натолкнулся на невидимую стену. Его ухмылка мгновенно сползла, сменившись выражением животного ужаса. Он скосил глаза на черные дыры стволов, находившиеся в дюйме от его глаз.

— Одно движение, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько концентрированной, смертельной угрозы, что стоящие рядом замолкли. Я говорила на безупречном, ледяном французском. — Одно движение, сударь, и ваши мозги украсят мостовую этого прекрасного предместья. Отойдите.

В переулке повисла вязкая, тяжелая тишина. Толпа опешила. Они ожидали слез, криков и обмороков. Они никак не ожидали увидеть в руках изнеженной аристократки взведенное оружие и абсолютную готовность нажать на спусковой крючок.

Но я понимала, что эта пауза продлится лишь несколько секунд. У меня было только два заряда. А их — тридцать человек. Я дорого продам свою жизнь, я заберу этого подонка с собой, но потом они сомнут меня. Мой палец медленно начал давить на тугой спусковой крючок.

И в этот самый момент, когда грань между жизнью и смертью стала тоньше волоса, с конца переулка раздался пронзительный, звонкий и до боли знакомый голос:

— С-с-стоять! Назад, г-г-граждане! Именем Р-р-революции, назад!

Глава 16.Спаситель с пером и шпагой.

Номер заказа 87179602, куплено на сайте

— С-с-стоять! Назад, г-г-граждане! Именем Р-р-революции, назад!

Голос, сорванный, звенящий от истеричного напряжения и знакомого заикания, ударил по толпе, как кнут. Люди вздрогнули и нехотя начали оборачиваться.

Я, не опуская дерринджера, скосила глаза.

В начале переулка, тяжело дыша, стоял Камиль Демулен. Тот самый лохматый, экзальтированный журналист из кофейни «Прокоп», который в июле призвал народ к оружию в Пале-Рояле. Сейчас на нем был перепачканный грязью сюртук с огромной трехцветной кокардой на лацкане, а в руке он сжимал обнаженную шпагу. За его спиной маячил десяток вооруженных санкюлотов с пиками и ружьями — очевидно, его личный эскорт или патруль Национальной гвардии.

Демулен, расталкивая опешивших горожан, пробился ко мне. Его темные глаза, лихорадочно блестевшие, быстро оценили сцену: разбитую карету, избитого Архипа, приходящего в себя на мостовой, и меня — с разорванным платьем, стоящую на коленях в грязи, но держащую на прицеле здоровенного бандита.

Камиль узнал меня мгновенно. Его лицо побледнело.

— Русская Воронцова?! — выдохнул он, опуская шпагу.

Бандит с гнилыми зубами, почувствовав, что внимание толпы переключилось, попытался отступить, бормоча что-то о «врагах нации».

— Заткнись, м-м-мерзавец! — Демулен резко повернулся к нему, его голос окреп, преодолевая заикание силой гнева. — Вы смеете н-н-нападать на женщин на улицах свободного Парижа?! Эта дама — д-д-друг свободы! Она просвещенная иностранка! Вы позорите Революцию своими разбойничьими замашками!