Книга Пламя Парижа, страница 15 – Алексей Фирсов

А прямо перед нами, в глубине зала, плотной черной массой сидело Третье сословие.

Контраст был разительным, почти оскорбительным. По строгому приказу двора (еще одна фатальная, унизительная ошибка протокола!), депутаты Третьего сословия были обязаны явиться в скромных черных суконных костюмах и коротких черных плащах, без шпаг и плюмажей. Шестьсот человек — юристы, врачи, коммерсанты, писатели — цвет нации, представляющий девяносто шесть процентов населения Франции, были одеты как стайка нахохлившихся ворон перед стаей павлинов.

Но именно от этой черной, безликой массы исходила пугающая, первобытная энергия. В их молчании чувствовалась сжатая пружина.

— Посмотрите на них, Анна, — негромко произнес Василий Петрович, склонившись к моему уху. Он тоже не сводил глаз с Третьего сословия. — Двор одел их в траур, желая унизить. А они носят этот траур как униформу армии, готовой к бою. Это уже не просители. Это прокуроры.

Внезапно зал огласился звуками фанфар. Все присутствующие поднялись со своих мест. В ложу, расположенную на возвышении, вошел король Людовик XVI в сопровождении королевы Марии-Антуанетты и принцев крови.

Король выглядел еще более тучным и неуклюжим в своем роскошном одеянии, чем во время утреннего lever. Он тяжело опустился на трон, водрузив на голову шляпу с бриллиантовым аграфом. Королева села рядом, ее лицо, покрытое толстым слоем пудры, казалось застывшей, высокомерной маской.

Людовик начал свою речь.

Я вслушивалась в его высокий, глуховатый голос, надеясь услышать хоть каплю государственного величия, хоть намек на понимание катастрофы. Но король говорил лишь о пустой казне, о необходимости новых займов и о своей отеческой любви к подданным. Ни слова о конституции, ни слова о реформах или равенстве налогообложения. Он говорил так, словно обращался к непослушным детям, которых нужно слегка пожурить за перерасход карманных денег.

Когда он закончил, дворянство и духовенство разразились аплодисментами и, согласно этикету, надели шляпы.

А затем произошло то, от чего по залу пронесся испуганный шепот.

Депутаты Третьего сословия, которые по старинным правилам должны были стоять с непокрытой головой в присутствии монарха, как один человек, молча и с вызовом надели свои черные треуголки.

Это был первый, явный, дерзкий жест неповиновения. Оскорбление величества.

Людовик растерялся. Он близоруко моргнул, явно не понимая, что делать. Тишина в зале стала звенящей, тяжелой. Королева побледнела от гнева. Вместо того чтобы приказать охране снять с них шляпы или произнести гневную отповедь, неуклюжий монарх совершил очередную нелепость: он просто снял свою собственную шляпу. Дворянам и духовенству ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Зал выдохнул, но это был выдох не облегчения, а потрясения.

— Вот и всё, — еле слышно прошептала я, комкая в руках шелковый веер. Мой мозг Алисы из двадцать первого века только что зафиксировал конец французской монархии. — Он уступил. Он показал слабость.

— Вы правы, душа моя, — мрачно подтвердил Василий Петрович, откидываясь на спинку стула. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась холодная ярость профессионального политика, наблюдающего за фатальной ошибкой дилетанта. — Король только что сам короновал толпу. С этой минуты он здесь больше не хозяин.