Книга Графиня Воронцова, страница 99 – Алексей Фирсов

Я слушала его бархатистый голос, смотрела на падающий за окном густый снег и думала о том, что Европа в обществе Василия Петровича открывается мне с самых потрясающих сторон. Пусть парижские корсеты немного подождут в сундуках. В конце концов, впереди нас ждал туманный Лондон, итальянское солнце и целая жизнь, в которой даже сладкие карловарские вафли казались символом абсолютного, безоблачного счастья.

Возвратившись в январе тысяча семьсот восьмидесятого года из шумной, праздничной Праги в наш тихий, заснеженный Карлсбад, мы с Василием Петровичем рассчитывали на несколько дней абсолютного покоя.

Однако в прихожей нашего особняка нас ждал сюрприз. На массивном дубовом столике, где обычно оставляли почту, громоздился настоящий бумажный Монблан. За время нашего отсутствия курьеры доставили такую гору писем, депеш и посланий, что под их тяжестью едва не подломились резные ножки стола.

Василий Петрович, не снимая дорожного плаща, подошел к столику, вооружился лорнетом и брезгливо подцепил двумя пальцами верхний конверт, украшенный тяжелой сургучной печатью.

— Матерь Божья, — философски изрек граф, оглядывая масштабы бедствия. — Такое ощущение, Аннушка, что вся Европа разом решила вспомнить о нашем существовании.

Мы прошли в кабинет, куда слуги тотчас перенесли всю эту почтовую лавину. Когда мы рассортировали корреспонденцию, география наших связей предстала перед нами во всей своей пугающей широте:

Из Петербурга: Толстые, зашифрованные послания от старых друзей графа по дипломатическому корпусу, полные свежих дворцовых сплетен и завуалированных намеков на политические перестановки вокруг Потёмкина.И конечно надушенные письма от Амалии.

Из Москвы: Многословные и эмоциональные письма от князя Волконского,графини Строгановой в которых они требовали нашего скорейшего возвращения и жаловались на московскую скуку.

Из Смоленска: Сухие отчеты от управляющих нашими родовыми поместьями. Судя по весу пакетов, там были подробнейшие реестры собранного оброка и списки купленных лошадей.

Из Вены: Деловые письма от австрийских банкиров, касающиеся движения наших капиталов.

Из Вильно: Теплые послания от кузена Ежи Любомирского с приглашениями снова посетить их родовой замок по весне.

Из Неаполя: Письма от агентов, готовивших нашу южную виллу к грядущему февральскому приезду.

Василий Петрович тяжело вздохнул, опустился в кресло и решительно дернул сонетку, вызывая своего неизменного помощника.

Бедного Жозефа пришлось загрузить работой по самое горло.

Весь следующий день наш секретарь напоминал античного героя, совершающего подвиг в авгиевых конюшнях, только вместо навоза он разгребал корреспонденцию. Жозеф обложился гроссбухами, словарями и чистыми листами бумаги. Перья скрипели с такой скоростью, что, казалось, от них вот-вот пойдет дым. Ему приходилось одновременно составлять жесткие финансовые директивы для Вены, писать вежливые отказы в Москву, анализировать доходы из Смоленска и переводить неаполитанские контракты на аренду экипажей.

Я, движимая искренней солидарностью человека двадцать первого века к офисному работнику, решившему закрыть квартальный отчет, пару раз сама заносила ему в кабинет чашку крепчайшего черного кофе и тарелку с печеньем.

— Вы святой человек, Жозеф, — сочувственно произнесла я, глядя на его покрасневшие глаза и пальцы, перепачканные чернилами.