Книга Графиня Воронцова, страница 76 – Алексей Фирсов

И началось ожидание.

Я ждала, что за мной придут. Ждала стука гвардейских сапог на лестнице, приказа об аресте, ссылки в монастырь за государственную измену или колдовство. В конце концов, я наговорила Потёмкину такого, за что в просвещенном восемнадцатом веке вполне могли отправит на Камчатку пасти крабов.

Но меня никто не беспокоил.

Ни в тот вечер. Ни на следующий день. Ни даже через два дня.

Я спала, просыпалась, чтобы съесть бульон, который мне приносила молчаливая Прасковья, и снова засыпала. Василий Петрович, проявив чудеса такта, не врывался ко мне с расспросами. Он лишь приказал никого не пускать в особняк и удвоил охрану у ворот.

Дни тянулись в звенящей, неестественной тишине. Из Зимнего дворца не поступало никаких вестей. Никаких курьеров от Екатерины. Никаких посланников от Потёмкина.

Эта тишина пугала больше, чем любые угрозы. Петербург словно замер, переваривая ту чудовищную пилюлю истины, которую я заставила проглотить его главных правителей. И я совершенно не представляла, каким будет их следующий ход.

Глава 48. Цена правды

Звенящая тишина, висевшая над нашим особняком три долгих дня, разбилась вдребезги на четвертое утро.

Я сидела в библиотеке, бездумно перелистывая страницы французского романа, когда во дворе раздался резкий стук копыт. Сердце екнуло. Василий Петрович, дремавший в кресле напротив, мгновенно открыл глаза и подобрался.

В библиотеку вошел Жозеф.

— Ваше Сиятельство, — секретарь поклонился графу, но смотрел прямо на меня. — Прибыл офицер личной гвардии Ее Императорского Величества. Приказ доставить графиню в Петергоф. Одну.

Василий Петрович тяжело поднялся, опираясь на трость. Его лицо побледнело, губы сжались.

— Я поеду с тобой, Анна, — твердо сказал он. — Я не пущу тебя одну. Если Светлейший князь решил нанести ответный удар...

— Нет, мой дорогой, — я мягко, но решительно отвела его руку. Страха почему-то больше не было. Только ледяное спокойствие. — Если бы князь хотел моей головы, за мной прислали бы из Тайной канцелярии, а не от Государыни. Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.

Дорога до Петергофа пролетела как в тумане. Меня провели не в парадные залы, а в малый, личный будуар Императрицы, куда допускались лишь самые близкие.

Екатерина Великая стояла у окна, глядя на свинцовые воды Финского залива. На ней было простое домашнее платье без кринолина. Услышав мои шаги, она медленно повернулась.

Ее лицо было задумчивым, а в глазах читалось нечто среднее между глубоким изумлением и настороженностью.

Я опустилась в реверанс.

— Вы приказывали, Матушка-Государыня?

Екатерина не спешила отвечать. Она подошла ко мне вплотную, взяла за подбородок и долго, испытующе смотрела мне в глаза, словно пытаясь прочесть мысли.

— Я не знаю, что ты сделала, Аннушка, — тихо, почти с благоговением произнесла Императрица, впервые назвав меня так по-домашнему ласково. — Я просила тебя разоблачить шарлатана, устроить скандал, открыть князю глаза... Но то, что произошло, не поддается моему разумению.

Она отпустила мой подбородок и прошлась по будуару, нервно потирая руки.

— Калиостро сбежал, — Екатерина усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Вчера ночью. Не взял ни своих сундуков, ни золота, которое ему щедро дарили наши дураки. Просто впрыгнул в первую попавшуюся наемную карету, бросил жену и укатил в сторону польской границы, словно за ним гнались все демоны преисподней!