Книга Графиня Воронцова, страница 17 – Алексей Фирсов

Когда Архип вернулся с дюжиной крепких битюгов, началось то, что мой избалованный скоростями двадцать первого века разум мог назвать только одним словом — нуднейшее испытание.

Мы двинулись на юг.

Для меня, привыкшей к тому, что от Петербурга до Парижа можно долететь на самолете за четыре часа, реалии восемнадцатого века стали настоящей пыткой. Дорожные кареты, хоть и были обиты изнутри бархатом и снабжены мягкими подушками, нещадно тряслись на каждой кочке. Наши тяжеловозы делали от силы по тридцать верст в день. Лошадям требовался отдых, людям — горячая еда, а дорогам — милость Господня, потому что за Копенгагеном начались раскисшие от осенних туманов тракты Германии и Голландии.

Пейзажи за окном слились в бесконечную, однообразную ленту. Аккуратные немецкие деревушки сменялись ветряными мельницами Голландии, но скорость нашего продвижения оставалась черепашьей. Мой муж переносил эти тяготы с поистине стоическим спокойствием: он читал Вольтера в подлиннике, дремал или развлекал меня изящными светскими анекдотами своей молодости. Я же мысленно считала километры и проклинала отсутствие асфальта.

Окончательно наши планы рухнули во Фландрии. Когда мы добрались до Брюсселя, небо над Европой словно прорвало.

Начались затяжные, беспросветные осенние дожди. Дороги превратились в непролазное месиво из грязи и глины, в котором вязли даже наши крепкие колеса. Посовещавшись с Архипом, который вернулся с разведки грязный по самые уши, Василий Петрович принял единственно верное решение: мы сделали вынужденную остановку.

Уже целую неделю мы безвылазно сидели в роскошных покоях брюссельской гостиницы.

За окном барабанил монотонный, сводящий с ума ливень. Я сидела в глубоком кресле у пылающего камина, закутавшись в теплую кашемировую шаль. Огонь бросал золотистые блики на мое лицо.

— Италия... — с тоской прошептала я, глядя, как языки пламени пожирают дубовое полено. Я так мечтала о теплом солнце Неаполя, о римских развалинах и ласковом море.

Василий Петрович, сидевший за секретером неподалеку и писавший письмо своим лондонским банкирам, поднял голову.

— Вы что-то сказали, душа моя? — мягко спросил он, откладывая гусиное перо.

— Я мечтала об Италии, — со вздохом призналась я, переводя взгляд на покрытое каплями дождя окно. — Но, судя по тому, как нас заливает в этом Брюсселе, Альпы скоро завалит снегом, и перевалы станут непроходимы. Италия откладывается, не так ли?

Граф снисходительно улыбнулся, подходя к моему креслу. Он оперся рукой о каминную полку и посмотрел на меня с той самой теплой, лукавой искрой, которая так часто появлялась в его глазах после нашей первой ночи.

— Вы невероятно проницательны, Анна. При таком раскладе соваться в горы было бы чистым безумием, — констатировал он. — Италия подождет нас до весны. Похоже, что зимовать нам с вами придется в Париже.

Париж. Сердце Европы. Город, где сейчас блистал мой бывший жених Александр Куракин, город интриг, моды и грядущей революции.

Я плотнее закуталась в шаль. Что ж, Париж так Париж. В конце концов, там хотя бы можно было купить новые платья и встретиться ....с ним.... Дождь за окном продолжал лить, но моя личная европейская партия только начиналась.