Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 124 – Руфия Липа

Десятиклассник обернулся.

— У всех разное отношение к кладбищу. Когда я приезжаю к своим, чтобы прибраться, то заодно навещаю их. Знаешь, почему раньше я спал возле бабули и деда?

Тихоня вопросительно приподняла брови.

— По глупости надеялся, что они вернутся. Приходил, будучи малым, скручивался на лавочке и ждал. Но надгробия не разговаривают, фотки молча смотрят, а из земли вылазить никто, как в фильмах, не собирается. Никто с того света не возвращается, как бы тебе ни хотелось. Поняв эту простую реальность, я топтаться здесь день ото дня перестал. Сейчас приезжаю к моим раз в сезон, проверить, помянуть да прибраться. Летом, конечно, чаще – уж больно быстро зарастает! Баба и дедуля – самое дорогое, что у меня было. И знаешь, Любонька, считаю, что такой блюститель могил, как я, в городе не один. Не вижу смысла судить тех, кто убирает схроны родных перед Пасхой, пусть и для показухи… Сколько ей годков было? Совсем маленькая!

Коробкин кивком указал на небольшой детский памятник Лены Поспеловой.

— Два годика. – Девушка, вспомнив о старшей сестре, которую никогда не видела, заскорбела. К глазам подступили слёзы. – Мама говорила, что Лену три раза уронили: сначала в роддоме, потом бабушка Уля, а потом она из коляски выпала. Образовалась злокачественная болячка и стала выходить через правый глаз. На памятнике фотка красивая, когда малышка была ещё здорова. А в семейном альбоме много фоток предсмертных. Личико изувечено опухолью, глаз вытек, глазница гниёт. Мама говорила, что обезболивающие не помогали – сестра постоянно плакала от мук.

— Маленькая совсем, – тихо повторил Денис, едва собеседница замолчала. Юноша понимал, как больно говорить о неотжитом, не отпущенном семейном горе длиною в двадцать лет. – Мне жаль!

— Мама крепко измучилась, пытаясь спасти её. И до сих пор мучается. – Люба почувствовала себя виноватой за утреннюю ссору. – Вот вы, пацаны, побывали у меня. Ты говорил, что хата богато обставлена. А на самом деле сейчас там нет и десятой доли той роскоши, что была до болезни сестры. Мама объездила Краснодар, Москву, Петербург, в ГДР каталась – весь СССР исколесила, чтобы вылечить дочку, именитым профессорам кланялась! Но всё без толку. Врачам на откуп вывезли и распродали всё ценное – но никто не помог. В московском госпитале предложили оставить умирающую сестрёнку на опыты во имя развития отечественной медицины. Мама отказалась. В метро пассажиры брезгливо отсаживались, возмущались, что она с заразным ребёнком в общественных местах шарится. Мама плакала от обиды и зачем-то объясняла, что сестра не заразная, что это злокачественная болячка… Злые люди!

— Обыкновенные недалёкие болваны, – ответил Коробкин. – Поэтому родители и приходят сюда раз в год. Потому что до сих пор слишком больно. Сочувствую!

Девушка, вздохнув, призадумалась.

— Да, ты прав, – вскоре ответила она, собравшись с чувствами. – Хотя насчёт остальных станичников не уверена. К Пасхе и родительским дням кладбище блестит, хоть показательные прогулки устраивай! Сорняки выполоты, свежей краской воняет, цветочки посажены. Не прополоть перед днями, в которые на погост стекается вся станица – немыслимое преступление. Вопиющее! А отдать дань памяти и скорби – это так, второстепенное значение! Лишь бы не ударить в грязь лицом перед знакомыми и чужими. Сколько наблюдаю за соседями и роднёй – только такое отношение и вижу. Если чья-то могилка запущена, бурьяном поросла, крест покосился – местные языками цокают, головами осуждающе покачивают, возмущаются нерадивостью потомков: «Бог их, таких-сяких, накажет!» Так и выдрессируешься, намотаешь на ус, что послушные и хорошо воспитанные дети следят за памятниками, дабы не уронить честь перед посторонними.