Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 98 – Руфия Липа

После скомканного, невнятного диалога по душам, где одна преследовала цель отговорить и вернуть на прежний путь, а другая – убедить, признаться и получить хоть какую-то поддержку, обе Поспеловы не смогли ночью сомкнуть глаз.

Любу трясло, что за один день её трусливая жизнь внезапно перевернулась вверх дном. Ей не только пришлось раскрыть все карты, но ещё и удалось остаться живой и невредимой.

Александра Григорьевна же, лёжа в кровати, горько плакала и много думала. Вспоминала нищее, голодное детство, борьбу за место под солнцем. Сколько травли пришлось ей пережить, чтобы встать на ноги и доказать всем, кто в неё не верил, насмехался и не считал за человека, что она, голодранка Шура Поспелова, живущая на чердаке бывшей бани, может догнать, превзойти и оставить позади глотать пыль.

Намного больнее было ей вспоминать, на какие жертвы пришлось пойти, какие выборы сделать, чтобы влиться, угодить местному старшему поколению, стать своей, чтобы признали, приняли и прекратили смотреть свысока. Как были брошены две подруги-татарки и поменяны на коренных казачек, что так и не приняли её за свою. Как пришлось разойтись в разные стороны с хорошим приятелем, мальчиком-адыгом, лишь бы соседи рожи не кривили. Вспомнила Григорьевна, как мать поедом ела её за то, что после танцев юную Шуру проводил разок парень приличный, порядочный, симпатичный – вот только казах. Мол, местные смеются, порченой обзовут! Дочь послушалась, позволила себя сопроводить парню из состоятельной кубанской семьи – и еле ноги от него унесла.

Женщина с тоской подумала о несостоявшемся муже Юре, пожалела, что не хватило ей воли уехать навсегда с ним в солнечный Казахстан, где бывшему жениху дали приличную работу с повышением по карьерной лестнице. Поспелова прожила на южной земле тяжёлую безрадостную жизнь, окружённая желчными, неумными людьми. Кому она столько лет пыталась угодить, ради чего?

Товарный кассир страдала, расстраивалась, причитала, обвиняя коренных в жестокости, а приезжих клеймя неудобными да «не такими», не принимая лишь одной истины – проблема была не в окружающих, не в их происхождении, а в тех решениях, что принимала она лично.

Когда Люба объяснялась с матерью, а Сэро, лёжа в кровати, слушал в наушниках музыку, пытаясь успокоиться, в ночи у тёмной густой лесополосы на окраине громыхал состав за составом.

Имир сидел в паре метров от ж/д путей, спрятавшись под сенью молчаливых деревьев. Фонарный столб, что высился неподалёку, освещал оранжево-жёлтым светом точёный его профиль. Было в укромном месте довольно тихо, если б не поезда, что периодами приносили с собой лязг железных колёс да жутковатый гул ветра.

Парень умостился на ветровке, постеленной на траву. Он после беседы с Любиным отцом сначала проводил растревоженного брата до дома, потом сел на велосипед и уехал подальше, чтобы проветрить разгорячённую голову, обмозговать всё как следует в укромном месте.

Имир злился. Злился просто невыносимо. Кипящий ядом комок чувств стоило прожить в одиночестве, там, где найти тебя сложнее всего. А злился юноша, потому что чувствовал себя законченным идиотом, которого все обвели вокруг пальца.

Отличник не знал, на кого больше была направлена его ярость. На Любу ли – за ложь и предательство, за нелюбовь. За то, что хорошенькая вертихвостка сначала использовала его в своих целях, а затем вытерла ноги об его чувства. Или всё-таки будущий медалист сильнее ненавидел Сэро – он бесился от одной только мысли, что близнец весь год увиливал, обманывал, притворялся, глядя ему в глаза, тратил его время, а затем, едва запахло жареным, быстро прикарманил желаемое.