Книга Развод. Эффект невозврата, страница 43 – Ева Шах

Тамара Ильинична.

Я схватила трубку сразу.

— Да?

— Не пугайтесь, — быстро сказала она. — Просто Полина проснулась, плакала, хотела вам голосом пожелать спокойной ночи. Сейчас дам.

Я почувствовала, как что-то внутри мгновенно возвращает меня в нормальную реальность. Резко. До боли.

— Мамочка? — донесся в трубке сонный, всхлипывающий голос Полины. — Ты когда домой?

— Завтра, солнце. Уже завтра.

— А ты точно завтра?

— Точно.

— А ты с кем там?

Вопрос был задан настолько просто, что я почти рассмеялась.

Дети всегда приходят в самую сердцевину.

— С коллегами, малыш.

— С тем дядей, который тебе пишет ночью?

Я застыла.

Господи.

— Что?

— Ну... — Полина сопнула в трубку. — Ты один раз улыбалась на кухне и потом телефон быстро спрятала. Я видела.

Я закрыла глаза.

Даже в пятизвездочном отеле Петербурга, после стратегических переговоров, почти поцелуев и морального самораскопа дети все равно оказываются самой честной инстанцией на свете.

— Поль, это был рабочий вопрос, — сказала я максимально спокойно.

— Угу, — недоверчиво отозвалась она тем особым женским тоном, который у девочек появляется до того, как они научатся читать и который уже означает: “я тебе не совсем верю, но пока маленькая и промолчу”.

— Спи.

— Ты тоже. И пусть дядя тоже спит.

Я фыркнула.

— Хорошо.

Когда разговор закончился, я еще несколько секунд сидела с телефоном в руке и смотрела в темное окно.

Город за стеклом был чужой, влажный, красивый, почти театральный. Петербург вообще умеет выглядеть так, будто все чувства в нем обречены стать чуть трагичнее, чем планировалось.

Я встала, расстегнула пиджак, медленно сняла его и повесила на спинку кресла.

Потом подошла к зеркалу.

И впервые за долгое время посмотрела на себя не как мать, не как бывшую жену, не как специалиста, а просто как на женщину.

Лицо усталое. Да.

Глаза слишком живые. Да.

Рот, который в последнее время чаще сжимается, чем смеется.

Шея, плечи, ключицы — все те части тела, которые мужчина вроде Максима, наверное, замечает сразу и именно потому делает вид, что не замечает вообще.

Я прикоснулась пальцами к собственному отражению, к холодному стеклу.

И вдруг очень ясно поняла одну страшную вещь.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Не абстрактно. Не когда-нибудь потом, когда все станет “правильно”. Не в теории.

Сейчас. По-настоящему. Так, чтобы не осталось ни одной живой части меня, которая могла бы потом врать, будто это была просто рабочая химия.

И эта мысль одновременно делала меня счастливой и приводила в ужас.

Потому что хотеть мужчину после того, как тебя годами не хотели по-настоящему, — это почти наркотик. Опасный. Стыдный. Освобождающий.

Я резко отвернулась от зеркала.

Хватит.

Душ. Сон. Утро. Самолет. Москва. Работа. Дети. Реальность.

Все остальное потом. Или никогда.

Но, уже лежа в темноте под гостиничным одеялом, я все равно слышала не шум вентиляции и не редкие звуки из коридора.

Я слышала его голос.

“Идите спать, Мирослава.”

Так говорят только мужчины, которые хотят совсем другое.

---

Утро было хуже.

Потому что ночь хотя бы можно пережить в одиночестве.

А утром тебе приходится снова надевать лицо.

Я вышла в холл ровно в восемь тридцать, собранная, накрашенная, в темно-синем платье и пальто, с ноутбуком и внутренней клятвой не смотреть на него слишком долго.