Книга Бездна с мягкими стенами, страница 71 – Анна и Сергей Литвиновы

— Нормальный вроде пацан. Вежливый, – оценил санитар. – Или будешь бросаться, когда я к тебе спиной повернусь?

— Да не бросаюсь я ни на кого. И вообще здесь по ошибке.

— Чьей? – взглянул цепко.

Я коротко поведал историю.

Толик слушал внимательно и сразу схавал суть:

— Но глюк-то у тебя реальный был?

— Один раз.

— Ну если один – тогда не считается. Ко мне тоже бабушка покойная однажды приходила, – доверительно сказал санитар. – Совсем как живая была. Так понимаю, видения – они у всех бывают. Эпизодически.

Насчет единственного раза я, конечно, наврал.

Призрак Хель, пусть и нечеткий, по-прежнему светился вдалеке, у стены, а в ухе раздавался ее злой шепот:

— Ударь его!

Но я уже научился справляться со своим злым бесом и богиню проигнорил.

— Лан, Фил, иди, не дай бог, мочевой пузырь лопнет, – улыбнулся новый знакомый. – А если будет надо что, я в сестринской. Или просто так заходи, поточим.

Он потрепал меня по плечу.

И я – от человеческого, участливого, а не снисходительно-медицинского отношения – чуть не всплакнул.

Действительно, везет мне в Баженовке. Уже второй подряд адекватный чел попадается.

На следующую ночь после смерти родителей Рите приснился самый страшный в ее жизни кошмар. Антураж черно-белый, как в старом фильме про собаку Баскервилей. Но темное – кочки, кривоватые деревца – где-то на авансцене, а в центре, где она сама, – удушающий, липкий, отвратительно-молочный туман. Окутывает ее, слепит, забивается в ноздри, в рот, не дает дышать. Начинаешь биться, пытаешься вырваться, но раздвинуть, отогнать его невозможно: тяжелый, будто вода на глубине. Туман не убивал, нет. Только погружал в беспросветный кокон; бредешь бесконечно в нем, видишь размыто, закричать не получается.

Точно так на нее действовали и лекарства. Только если в обычной жизни хотя бы можно было проснуться, пусть в слезах и в поту, но в обычном воздухе, в собственной кровати, то здесь ужасное состояние с ней оставалось всегда. Причем если просто туман – это почти хорошо. Но иногда к ней приходил сам Эреб – бог сумрака. Тогда белые клочья начинали вихриться, забиваться в рот и нос, в ушах завывал ветер, а зловещее лицо Эреба скалилось ей прямо в лицо.

В обрывках белой липкой субстанции иногда проступали лица. Врачи. Любопытная соседка по палате. Участливая медсестра Инга. Но все они выглядели размыто, нерезко. И в мозг, ей казалось, щупальца Эреба тоже проникли. Хочешь одно сказать, но словно сквозь вату пробивается совсем другое. Она вроде бы не несла совсем ахинею, в целом ее понимали, но почему все просят «говорить нормально» и как это сделать, догадаться не могла. А много слов вовсе забыла: вроде знакомое, но чего означает – в голове никак не всплывало.

Сегодня после обхода к ней подошла милая медсестра и сообщила: они идут в диагностический корпус на энцефалограмму. Рита поняла все, кроме названия процедуры, и опасливо спросила:

— Болезненность?

— Что ты, милая. Совсем не больно. И я тебе батончик зерновой дам, чтоб ждать было не скучно.

Хлеб Рита не ела тоже – только потому, что когда-то его очень любила, свежий, с икрой, с ветчинкой, да хоть с горчицей, – поэтому помотала отрицательно головой.

— Глупышка. Здоровое питание. Полезно. И не слишком, – подмигнула, – вкусно.