Книга Бездна с мягкими стенами, страница 56 – Анна и Сергей Литвиновы

— Деточки, заканчиваем! – объявила воспитательница.

Мне предъявить оказалось нечего.

Зато Сюзи буквально за секунды успела вылепить аккуратный оранжевый гробик.

— Что ты хотела… этим выразить? – растерялась Елена Семеновна.

— Нельзя жить вечным победителем и забывать о своей бренности, – выдала она.

— Это кто сказал? – заинтересовалась воспиталка.

— У Фила спросите. Его любимый автор.

— Тоже Сенека? – О моем приколе в психушке давно знали.

— Да, – подтвердил я.

И начал реально париться.

В палату вернулся в глубоких раздумьях. Что затеяла Сюзи? Кто этот парень, что подобрал записку? На придуманного мной покровителя из Минздрава он никак не походил. На психа, впрочем, тоже – скорее, на уголовника. И это четкое ощущение, что записка как-то связана со мной… Даже мысль промелькнула: а не предупредить ли на всякий случай Степана? Но вспомнил его радостную ухмылку, когда я умывался кровью, и решил промолчать. Хотя бы потому, что гонцов, приносящих плохие вести, обычно казнят.

На следующее утро мы послушно ждали обхода, но он не состоялся ни в десять, как обычно, ни позже.

В дурке происходил непонятный движ. Медсестры бегали по коридору, к нам в палату несколько раз заглядывали врачи, но ни один не зашел. Я было подумал, что заразился от кого-то из местных паранойей, но Фудзияма тоже заметил:

— Эй, Фил, слышь! Чего-то все на тебя косятся.

Я встал с койки, подошел ко вчерашнему ябеде. Тот немедленно скукожился, глаза затравленные. Шепчет:

— Только не бей!

— С-свинья. – Я все понял. – Кому растрепал?!

— Я… я не хотел… у меня само…

Замахнулся, но не ударил. Смысл усугублять?

Попытался взять себя в руки. Ну да, мы с Сюзи опять накосячили – и крыса слил нас врачам. Только в чем виноват лично я? Про записку – никто ничего не докажет. А что задохлику угрожал, так и черт с ним. Извинюсь.

Очень долго – почти до обеда – никто в палату не заходил. Но в час дня явилась токсичная медсестра. Ледяным тоном бросила:

— Меркулов! Собирай манатки.

Я обалдел:

— Зачем?!

Неужели чудо, внезапная свобода?!

Но грымза с неприкрытым злорадством ответила:

— Ко взрослым тебя переводят. Скорая уже приехала. Поторапливайся.

Я не двинулся с места:

— Но почему?

— Врач тебе скажет, – ответила она с ненавистью.

— Блин, ты по полной влип, бро, – пробормотал Фудзияма. – А в какую больничку его?

— В Баженовку^[13], – с удовольствием отозвалась медсестра.

— Ёлы-палы. Реальный зашквар, – расстроился мой покровитель. – Фил, что ты опять намутил?

Я пожал плечами.

Хель мерзко расхохоталась прямо мне в ухо.

Охренеть жизнь повернулась. Я-то думал, посещение психушки – формальность, за час докажу, что не верблюд, и думать о ней забуду. Но в итоге все глубже и глубже увязаю в сумасшедшем болоте.

Два крепких парня в синей униформе скорой уже ждали в коридоре.

— Сейчас врач ему последнее напутствие даст – и он ваш, – сказала им медсестра.

Милую доктора-толстушечку я застал с глазами на мокром месте. Увидела меня, яростно всхлипнула:

— Меркулов! Будь ты здоров… я бы… я бы тебе пощечину дала.

— Так я здоров. Пожалуйста. Что случилось-то?!

— На, посмотри, – подозвала к столу.

На нем были раскиданы фотографии. На всех них – Степан. Снят с близких ракурсов. С неловко подвернутой рукой, с закатившимися глазами, на лице – ни единого живого места: рот приоткрыт, зубы превратились в крошево.