Книга Ищи дурака, страница 68 – Харлан Кобен

Слышу журчание, потом кто-то несколько раз спускает воду в туалете. Два человека – судя по всему, Тед и его мать – приглушенно о чем-то переговариваются. Его голос звучит заботливо, ласково, успокаивающе. Ее – расстроенно, растерянно, испуганно. Мне тут не нравится. Темно, мрачно и пахнет дезинфектантом и смертью. Этот запах, хотя и напоминает запах от подгузников Генри, вызывает у меня совершенно противоположные эмоции.

Запахи человеческих экскрементов как отражение жизненного цикла.

Мне вдруг становится трудно дышать.

Дверь, ведущая в спальню, открывается, и оттуда, шаркая, выходит Тед Грейсон. Глаза у него покрасневшие. Я не знаю почему. Мне плевать.

— Она умирает, – говорит он мне.

Я ничего не отвечаю.

— Я просил ненадолго отпустить меня из тюрьмы. Всего на день или на два. Чтобы я мог с ней попрощаться. Знаешь, что мне ответили?

Я ничего не говорю.

— Они ответили, что, возможно, меня отпустят к ней на похороны. – Он качает головой, как будто сам не верит своим словам. – До чего же странная система, правда? На похороны отпустить тебя они могут, а дать попрощаться с близким человеком, пока тот еще жив и способен тебя услышать, получить какое-то утешение и, возможно, найти мир в своей душе, – это нет, это чересчур.

Грейсон смотрит на меня с таким видом, как будто ожидает, что я с ним соглашусь.

— Мать Николь умерла четыре года назад, – говорю я ему. – Перед смертью она все звала свою погибшую дочь. Ничего более душераздирающего я в жизни своей не слышал.

Мы некоторое время молча смотрим друг на друга.

— Где обещанные доказательства, что ты ее не убивал? – спрашиваю я наконец.

— Скажи мне, Кирс, как можно доказать, что ты чего-то не делал?

— Ты это хотел мне сказать?

— Нет, – отвечает он. – Я вообще ничего не хотел тебе сказать.

Я отступаю на шаг назад:

— Я тебя не понимаю.

— Это моя мать хотела, – говорит Тед Грейсон. – Это ради нее я позвал тебя сюда.

Он поворачивается к двери и кладет руку на ручку. Потом смотрит на меня, чтобы убедиться, что я готов. Мне совершенно не хочется туда заходить. Я не знаю, как правильно себя вести в подобных ситуациях. Да и кто вообще знает? Я не любитель общаться с больными людьми. И вообще, я немного мизофоб, а этот дом кишит, наверное, всеми возможными разновидностями микробов.

Тем не менее я следом за Грейсоном вхожу в комнату к его больной матери.

Я ожидаю увидеть множество аппаратов, к которым она подключена. Но никаких аппаратов в комнате нет. Мать сидит на заправленной постели. Ноги прикрыты одеялом. Сквозь жидкие седые волосы просвечивает скальп. Кожа выглядит восковой. Глаза, которые она не спускает с нас, кажутся слишком большими, слишком яркими, слишком голубыми. Я пытаюсь сопоставить женщину, которую вижу сейчас, с женщиной на тех фотографиях, с женщиной, которую я помню по заседаниям суда много лет тому назад. Общего между ними нет ничего, кроме этих пронзительных голубых глаз, которые буравят меня, словно пытаясь просверлить насквозь, в точности как тогда, в суде, когда она давала показания.

— Тед? – окликает Патрисия.

— Да, мама.

— Ты предложил нашему гостю что-нибудь выпить?

Я перехватываю инициативу:

— Нет, не предложил, потому что я не гость и не хочу ничего пить.

Ее взгляд перескакивает на сына.