Книга Ленты и ножи, страница 63 – Елена Сокол

— Смотри-ка, им понравилось. Собаки вообще неприхотливы. – Я возвращаюсь к несвятому отцу. – И еще они намного лучше некоторых людей.

Преподобный бьется в агонии, а я внимательно смотрю, как гаснет свет в его бессовестных маленьких глазенках. Пульсирующая, злая боль отключает его сознание и забирает все мысли. Идеально.

Забрав ножи, я поворачиваюсь к тебе. Ты напряженно наблюдаешь за последними секундами жизни твоего обидчика. Не отводишь взгляд и не трясешься от страха. Ты так внимательна к деталям, что я снова ловлю себя на мысли, что без ума от тебя. У меня даже пересыхает во рту.

Бога нет. Но если и есть высшая сила, то это определенно Любовь.

— Спасибо, что пришел. – Нина встретила его у лифта и пожала руку.

Она была немного полноватой и всегда одевалась исключительно в рубашки и мешковатые джинсы. Вероятно, именно поэтому в свои тридцать пять так и не нашла себе никого. Каждый раз, глядя на нее, Марк думал о том, что стоит ее переодеть, причесать, и Нина посвежеет и помолодеет.

— Пойдем, познакомлю с операми, – сказала она.

Марк вежливо улыбнулся и последовал за ней. Он прекрасно понимал принципы работы органов внутренних дел, но предпочитал сначала как следует во всем разобраться, составить профессиональное мнение, а затем уже делиться выводами. Необходимость обсуждать свои беседы с задержанной на этом этапе вызывала у него легкое раздражение.

— Михаил, Виктор, а это Олег Анатольич, – представила она мужчин, сидевших за столом в комнатке для совещаний.

Новак, конечно, ни одного имени не запомнил.

— Добрый день, – он пожал руки каждому по очереди. – Очень приятно.

— Как вам удалось заставить ее говорить? – спросил один из оперов. – Ребята, которых приставили охранять ее, говорят, она болтает с вами без умолку, а до этого молчала, словно воды в рот набрала.

Психотерапевт положил папку со своими записями на стол и занял один из свободных стульев.

— Просто я умею расположить к себе, – ответил он, пожав плечами, затем улыбнулся. – Вообще, я думаю, она хотела говорить, но ждала кого-то, кому сможет открыться. Того, кто не будет слишком давить.

— Марк, будешь кофе? – спросила Нина.

— Да, спасибо, – отозвался Новак.

— Сначала мы думали, может, дело в незнании языка, – говорит один из оперов, – вызвали переводчика, но Зелиньская тупо молчала и смотрела в одну точку. Ни с нами, ни с врачами, ни с психологом не проронила ни слова, последний и рекомендовал поместить ее в больничку, а не в камеру.

— Такое часто бывает с теми, кто получил психические травмы, – объяснил Марк. Повернувшись, он уставился на информационную доску, к которой были прикреплены фотографии по делу. – Таким… э… пациентам требуется время, чтобы прийти в себя после травмирующих событий.

Вид крови и мертвых тел в очередной раз заставил Новака поежиться.

— Как она вообще? Вы уже говорили об убийствах?

— Не особо, – признался Марк. – Мы продвигаемся постепенно, я боюсь ее спугнуть: нельзя, чтобы она опять закрылась.

— Она осознает значение слова «виновата»? – спросила Нина, поставив перед ним чашку кофе.

— Единственное, что Зелиньская сказала по поводу убийств, это то, что она невиновна и «никого даже пальцем не тронула», – ответил он.

Следователь села рядом, она продолжала внимательно смотреть на него.