Книга Ленты и ножи, страница 59 – Елена Сокол

— Я сомневаюсь, что Иисус одобряет здешние методы воспитания. Возможно, он хотел бы, чтобы вы с Томашем были счастливы.

— А у тебя есть парень? – интересуется Злота, когда мы идем к раковине.

— Из-за него я здесь, – признаюсь я.

— У вас с ним было?

Я мотаю головой, и мы хихикаем.

— Значит, ты отбываешь наказание ни за что? – спрашивает она.

— Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – наказание. Но Ян подарил мне силы бороться. Он такой… знаешь…

— Так, значит, Ян? – Злота играет бровями.

— Да.

— Умывайся давай. – Она включает воду.

— Он не такой, как все, – говорю я.

— Ну да. Естественно, – смеется Злота.

Если бы она его увидела, сама бы все поняла.

День проходит вполне сносно. Мы привычно мерзнем на молитве, скучаем в учебных классах и устаем в прачечной. Ливень так и не затихал, словно задумал смыть это чертово место с лица земли. Вечером, когда на деревья опускается сизый туман, мы приступаем к уборке спальни.

— Марыля! – зовет одна из монахинь, войдя в помещение.

— Да? – Я бросаю тряпку в ведро и вытягиваюсь по струнке.

— Идем со мной.

— Хорошего не жди, – шепчет кто-то из девчонок.

— Удачи, – тихо произносит Виола.

Я выхожу из спальни и иду следом за монахиней.

— Тебя вызывает к себе преподобный отец Теодор, – объясняет она, открывая передо мной двери на улицу.

— Зачем?

— Из-за того, что случилось утром, – отвечает монахиня, нахмурившись. – Кто просил тебя вступаться за ту блудницу?

Я ничего не отвечаю. Бесполезно сотрясать воздух.

— За мной, – велит она, ступая на дорожку.

Дождь лупит нас по лицу и плечам, но монахиня даже не пытается прикрыться от него, словно никогда и не слышала про зонт. Она идет неспешно, а я чуть не подпрыгиваю от желания подтолкнуть ее в спину, чтобы двигалась побыстрее.

Возле каменного пристроя, где живет и служит каноник, стоит загон для собак. Они начинают лаять, заслышав наши шаги. Бросаются на металлическую сетку, угрожающе клацают зубами.

— Входи, – открывает мне тяжелую дверь монахиня.

— А вы? – наивно спрашиваю я.

Она не отвечает. Дожидается, когда я войду, и уходит.

Внутри под сводчатым потолком весьма скромное убранство. Повсюду горят свечи, в углу на постаменте лежит богослужебная книга. У окна – стеллаж с церковной литературой, у противоположной стены – стол, из-за которого, заметив мое появление, поднимается отец Теодор.

— Марыля, – произносит он.

Я почтительно склоняю голову. С моих волос капает вода, платье противно липнет к телу. Я слышу, как шелестит его сутана, когда каноник приближается ко мне, и совершаю крестный знак. Мне приходится прикусить губы, чтобы он не заметил, как трясется моя челюсть. Но плечи все равно ходят ходуном – то ли от холода, то ли от напряжения.

— Мне поведали об утреннем инциденте, – тихо произносит он, стоя позади меня.

Его голос напоминает мне шипение змеи.

— Я заступилась за Луизу, святой отец, – бормочу я. – Сила, которую применяли к ней монахини, была чрезмерна.

— Ты признаешь свой грех? – спрашивает он, обойдя меня.

Его пальцы касаются моих волос. Он заводит прядь мне за ухо и внимательно разглядывает сечку на моей скуле и рану на припухшей губе. Мне приходится приподнять голову, и я смотрю в стену.

— Признаю, – отвечаю я чужим, сдавленным голосом.

— Ты получишь покаяние и божественное прощение, Марыля, но для избежания повторных грехов мне придется назначить тебе дополнительные испытания.