Книга Рассказы, страница 595 – Тим Каррэн

Она двинулась к Эбби, скребя воздух когтистыми пальцами. Лицо стянулось в перекошенную предсмертную гримасу. Челюсть на шарнирах открывалась и закрывалась, грохоча, как крышка на кипящей кастрюле.

Её починят и воссоздадут, — завизжала Аделия у Вуди в голове. — Я повешу её на стену, и уже она будет смотреть, какие ужасные вещи я стану делать с тобой!

Её голос гремел в мозгу, словно жертвенный барабан, и Вуди наконец не выдержал. Одно дело — причинять боль ему: его вина требовала наказания. Но он не мог позволить Аделии мучить Эбби так же, как она мучила остальных. Её нужно было остановить. Обожжённый, измученный болью, он поднялся на ноги и преградил ей дорогу.

Как ты смеешь! Как ты смеешь мешать моему веселью! — зашипела Аделия у него в голове, словно вода, превращающаяся в пар.

В ответ он беззвучно произнёс одно слово:

— Нет.

Аделия снова остановилась.

Но на этот раз всё внутри неё заклинило. Механизмы больше не запустились. Шестерни со скрежетом замерли. Ремни загорелись. Зубчатые колёса посыпали искрами. Из ржавеющих внутренностей повалили клубы синего дыма. С последним мучительным визгом, когда голос её растворился в небытии, Аделия вспыхнула. Мумифицированная плоть расплавилась. Волосы загорелись. Соединения сплавились. Проволока, державшая её воедино, лопнула, и она рухнула на землю — дымящаяся груда человеческих останков и грубых кукольных деталей.

Вуди опустился на колени, задыхаясь. Голова раскалывалась, из ноздрей текла кровь. Он был оглушён, опустошён и впервые остался один в собственном сознании.

Эбби смотрела широко раскрытыми немигающими глазами и медленно качала головой. Она знала, чувствовала: что-то было чудовищно не так. С Аделией было покончено, но энергия, исходившая от Вуди, ещё не иссякла.

Из бури донеслись странные звуки: грохот детских погремушек, треск маракасов, торопливый щёлк кастаньет и треск гремучих змей.

Гремучник пришёл.

Эбби услышала шёпот и шипение, скользящий шорох и сухой, как кость, скрип. Буря перестала стонать, словно затаила дыхание. И из клубов пыли, сгустившихся туманом, явился гремучник. Вуди обезумел от страха — скулил, трясся, выплёвывал слова, лишённые всякого смысла.

Гремучник был материальным воплощением тайных ужасов, инкарнацией сплошного зла, обитавшего в сыром подвале его подсознания, высшим проявлением страшной, смертоносной мощи его извращённого телекинетического разума.

Рой кукол.

Скопище жутких сломанных кукол и расчленённых витринных манекенов, сваренных в единое существо, — ходячий кошмар из марширующих распухших пластиковых ног и вздувшихся термоформованных животов, забрызганных завитками засохшей крови. У одних не было ступней. У других — рук. Большинство были безголовыми. Те же, у кого головы сохранились, были лысыми, растрескавшимися и безглазыми.

Рой двинулся мимо Эбби, шепча и шипя высокими, надломленными детскими голосами.

Кукловод. Кукловод. Тот, кто создаёт и разрушает. С нами. Соединён с нами. Становится нами.

Вуди кричал, а они обрушились на него и погребли под своими извивающимися телами. Это было живое и одновременно мёртвое воплощение всех жизней, которые он погубил ради злобной пиявки по имени Аделия, питавшейся его страхом остаться одному и уязвимостью его израненной психики. Вся эта сила перелилась в то, что он знал и понимал лучше всего: в кукол.