Книга Рассказы, страница 321 – Тим Каррэн

А потом, так же быстро, как началась, буря стихает, и они отряхиваются, как мокрые псы. Они смахивают песок с лиц и полощут глаза водой из фляг.

— Что это, черт возьми, было? — спрашивает Простак, его голос молит о разумном объяснении.

Пелены пыли все еще витают вокруг, медленно оседая на землю. Это пугающий момент, потому что если сейчас нападут боевики, они будут в беде. Запыленные. Растерянные. Дезориентированные. Нехорошо. Они снимают шлемы, вытряхивают их, пальцами вычесывают песок из волос.

— Наденьте свои чертовы каски обратно, — рявкает Пшеница.

Шлемы снова на головах. Оружие проверено.

— Чуешь запах? — говорит Говнюк. — Как будто что-то сдохло.

— Странно, — соглашается Чувак.

Вокруг них не только двухфутовые сугробы песка, но и что-то вроде черных угольков размером с конфеты. Они хрустят под ботинками. Солдаты стряхивают их с формы и рюкзаков.

— Что за дерьмо такое?

Бешеная Восьмерка поднимает один из кучи у своих ног. Он разглядывает его в свете фонарика "Tekna".

— Какой-то жук. Муха… чертова гигантская муха.

— Что за бред ты несешь? — хочет знать Пшеница. Фонарик на ночной операции — большой запрет. Это приглашение для снайпера. Тем не менее, он выхватывает его из рук Бешеной Восьмерки и светит вокруг. — Ну, чтоб мне провалиться…

Мухи.

Большие твари. Тысячи и тысячи их разбросаны вокруг взвода, смешаны с песком, сложены, как муравейники. Пшеница начинает сгребать их рукой, тихо ругаясь. У них большие крылья, раздутые фиолетово-синие блестящие тела. Огромные желтые совиные глаза и мерзкие зазубренные хоботки, острые, как сверла.

— Песчаная буря полная мух? — спрашивает Простак.

— Это неправильно, — говорит Говнюк, пиная кучи ногами, будто боится, что они его заразят. — Это, черт возьми, неправильно.

Пшеница хмыкает:

— Из всего сумасшедшего дерьма… — он отделяет одну мертвую муху от остальных. Надавливает пальцем на игольчатый хоботок и отдергивает руку. — Черт… острый, как гвоздь.

Теперь взвод находит мертвых насекомых повсюду — раздавленных под собой, в волосах, застрявших в снаряжении. Осторожно, с дрожью отвращения, они вытаскивают их. Обломанные хоботки торчат в тактических жилетах, ремнях и штанах.

— Черт, — говорит Говнюк. — Три жала в руке. Думал, это колючки. Дерьмо.

Чувак вытаскивает одно из шеи, другое из щеки.

— Проклятые твари.

— Они не ядовитые, да? — спрашивает Простак, выдергивая полдюжины из штанов.

— Мы стали нечистыми, — говорит Бешеная Восьмерка. Кажется, он почти рыдает. — Нимрод… Нимрод.

— Единственный Нимрод, которого я вижу — это ты, — сообщает ему Пшеница.

Бешеная Восьмерка медленно качает головой:

— В Библии. Это в Библии. Нимрод, вавилонский царь. Он приносил в жертву детей. Бог послал к нему муху. Она залезла ему в нос и съела мозг.

— Скажи ему заткнуться, — говорит Говнюк.

Пшеница тихо ругается:

— Черт возьми, Бешеный. Если бы муха пошла за твоими мозгами, она бы с голоду сдохла.

Говнюк нервно хихикает.

Но Бешеная Восьмерка не унимается:

— Вы не понимаете. Вы все слепы к проклятию на нас за убийство той женщины и ее детей! Оглянитесь.

— Ирак. Ну и что? — говорит Чувак.

— Сейчас! Сейчас! Но тысячи лет назад это был Вавилон, древнее царство. Мы виновны в том же грехе, что и Нимрод, и Бог послал мух, чтобы мучить нас.