Книга Я, ужасающий, страница 148 – Кейтлин Розакис

Хуже того, он не знал, что Гавракс сделает со всеми остальными. Их спасение стоило слишком дорого. Гавраксу нужно оставаться мертвым. И если за то, что Гавракс навеки упокоится в могиле, придется заплатить тем, что Гэв никогда не поймет, откуда он взялся, – да будет так. В конце концов, разве столь уж важно, почему он сделал именно то, что сделал? Орла была права; и Элиша пыталась ему сказать то же самое. Значение имеют поступки. Остальное – лишь оправдания.

Он столько всего сотворил со столькими людьми, и больше всего на свете ему хотелось вернуть все обратно. Но он не мог – он даже не знал, что сделал, и не знал, как будет выглядеть «возвращение». Чего он действительно хотел в этот момент, так это провалиться в беспамятство, как Ксаксус. Он не мог думать. Не мог просить ничего ошеломляющего. Добро. Мир. Он знал, что все это будет запятнано. Никто просто не поверит.

В комнате начало темнеть. Нужно сделать выбор. Но в голове было пусто. Откуда ему знать, что эта тварь просто уйдет, никому не причинив вреда? Он вспомнил, как Элиша сказала, что он извлекает выгоду из того, что заработало его второе «я». Если он действительно хочет быть Гэвом и больше никем, то должен отказаться от всего, что приобрел Гавракс.

— Когда будешь уходить, сними все чары, какие тут только есть, – решил он. И тут же понял, что это на редкость плохая идея. Что будет с гоблинами? С городом? Он даже не помнил всех чар, которые накладывал, не говоря уже о тех, что сотворили предыдущие хозяева замка. И как далеко дотянется эта тварь? Нет, он все-таки идиот, полный идиот. Скорее, скорее исправиться: – На этом этаже. Только на этом этаже замка!

Великий Тиртракс кивнул. Гэв почувствовал волну презрения к ничтожности своей просьбы. Но он привык к презрению.

Существо исчезло. Дыра захлопнулась. На ее месте остался лишь маленький неровный шов, искажение воздуха – словно жаркое марево. А потом мир Гэва скомкался, превратившись в сплошную боль. Кажется, все кости его лица начали перестраиваться. Прошла целая вечность, прежде чем он провалился в милосердную черноту. И последней его мыслью было: «Ох, как же глупо».

Первым, что он осознал, выкарабкавшись из беспамятства, была боль. Болело все. Ладно, не все. Клубящаяся бесформенная масса боли постепенно растекалась ручейками конкретных жалоб. Болела рука. Это имело смысл, понял он, распутывая воспоминания. Болело лицо. Очень. Теперь он вспомнил – слишком, конечно, поздно – свои давние предположения о том, что Гавракс перекроил свою физиономию, придав ей более величественное и грозное выражение. Демон снял чары с комнаты – и лицо обрело свой изначальный вид. Неудивительно, что скулы ломит так, словно по ним ударили несколько раз, причем изнутри черепа.

Валевна наверняка убьет его.

Кости ног тоже болели, а кожа зудела, как обожженная. Он что, сделал себя выше? Теперь ему не подойдет ни одна из старых мантий Гавракса, но это его совершенно не огорчало. Невелика потеря.

Гэв заставил себя открыть глаза.

Он лежал на тюфяке в своей спальне. Повсюду валялся хлам из кабинета. От скопившихся артефактов всегда исходило осязаемое ощущение жизни, но понял он это только сейчас, потому что ощущение это исчезло. Все вокруг было мертво. Инертно. Да, в книгах остались слова, но слова эти уже не скажут того, что говорили раньше. Все волшебное стало обыденным. А он даже не знал, что было вложено в большинство предметов. Оставалось надеяться, что ничего из утраченного не было особенно важным.