Книга Кружевные закаты, страница 235 – Светлана Нина

— Пташка моя, что стряслось? – заботливо спросил Крисницкий, подойдя к дочери и вглядываясь в бездонную тоску ее души, выдаваемую глазами.

— Мне душно, – устало отозвалась Алина, не находя в себе даже желания нагрубить.

— Иди в сад, ты еще догонишь их.

Алина не стала спорить, апатично соскользнув со стула и, не поправив прически, направилась к выходу.

— Она слишком долго была убеждена, что чувства свои высказывать не стоит, что она достаточно сильна для того, чтобы совладать с ними и не наделать неприятностей. Поэтому теперь, при первой же сильной боли, не знает, что делать. Посмотри, как она пытается казаться беспечной, что само по себе странно… Бедная девочка, – голос Крисницкого, обычно закаленный и даже загрубевший, с треском, который бывает у застывшей на сильном ветру кожи, бился об уши Василия.

Лискевич удивленно посмотрел на Михаила Семеновича, ничего не ответил и бесшумно повернулся в кресле. С чего вообще старику понадобилось делиться с ним своим мнением? Борис же с надеждой воззрился на отца и, не получив желаемого, сник.

— Раз уж вы ее отец, вы могли бы повлиять на нее, подтолкнуть, в конце концов.

— Что вы имеете в виду? – холодно отозвался Крисницкий с опозданием.

— Зачастую счастье распознается не сразу…

— Подтолкнуть? – нахмурился Крисницкий, недобро смотря на собеседника и отстраняясь от спинки кожаного стула, поскольку пуговицы впивались ему в спину. – По-вашему – заставить?!

— Отчего же сразу так?

— Я попрошу запомнить вам, молодой человек, и запомнить навсегда – моя дочь всегда делала то, что хотела, и не вам переделывать это. Если хотите послушания, ищите другую. Я вам тут ваши старославянские замашки высказывать не позволю, коли речь идет о моей крови.

— Пустышка, – как-то прошипела Алина о Светлане в присутствии Андрея, а себе мысленно отвесила тумак: «Кокетка, дура!»

Андрей без одобрительной улыбки посмотрел на нее.

— И, тем не менее, смыслит больше, чем тебе хочется думать.

Алина лишь фыркнула. Большинство здравых идей она поначалу принимала в штыки, считая себя неоспоримо правой, и лишь потом задумываясь, что и собеседник бывает умен.

— И сердце у нее золотое, – непреклонно продолжал Андрей.

— Сердце! Главное ведь ум.

— Едва ли… Золотом душ еще можно что-то исправить, а умный и злым может быть. Добряк же без духа и своего видения попросту жалок, его можно любить лишь урывками, не уважая, а оттого не проявляя любовь в полной мере.

— Лишь истинная мудрость добродетельна, причем не ханжески-христианская, готовая вцепиться в горло, если ляпнешь что-то не так, как установлено. Зло разрушительно, оттого заведомо глупо. Доброму и открытому охотнее помогут.

Алина слушала и недоумевала, откуда в нем взялись эти идеи, не понимая, что порой человек, истинно развитый человек, говорит не то, что всегда, перечеркивая прежние свои доводы.

— О. Какое бескорыстное добро!

Алина сжала зубы, но, рассудив, что он не понял, а оттого недостоин объяснений, не продолжала.

— Вот поэтому я злая, – сказала лишь она тихо. – Чтобы не думали, будто жду помощи.

Протяжный звук пионов преследовал ее с самого выхода на крыльцо. «Что за прелесть эти русские усадьбы!» – в любое другое время подумала бы любая другая девушка, восхищаясь небом, травой и птичками. Но у Алины были другие, более тяжкие думы. Со всей этой канителью она сама и не заметила, как постепенно отошла оттого, что так любила прежде. И она не была счастлива. Словно сон, проходили дни, наполненные работой души и тела, но все чаще Алина начала думать, что, если бы все это закончилось, она, как и прежде, упала бы навзничь в стрекочущую кузнечиками влажную траву, вымазала ситцевое платье и согнала бы неугомонных муравьев с открытых рук. Но нет, детство осталось позади, никогда теперь не доставит ей радость такое простое времяпрепровождение. По крайней мере, теперь, когда все стало так постыло. Даже родной сад, и тот… Как ядовитый плющ разрастался в ее воображении только Андрей. И снова, снова Андрей, даже под угрозой раскрытия их заговора!