Книга Кружевные закаты, страница 233 – Светлана Нина

Крисницкий, ставший за два года без детей совсем одичалым, за неимением других дел и умных собеседников последовал красноречивому примеру дочери и начал копаться сам в себе. Скоро после подобных упражнений он решил, что совсем ничего не понимает. Дикарка, которая так поэтично уселась за фортепьяно, была ему совсем незнакома. Откуда в этой угрюмой девушке, больше всего на свете занятой непонятного рода рассуждениями и прогулками в одиночестве, взялась эта грация? Почему она, скорее занятая изучением саранчи на ближайшем поле, сидит теперь здесь, вместо того, чтобы гулять по парку, он так красив весной?

Борис распахнул светлые бессмысленные глаза, что даже несмотря на приятную наружность казалось Михаилу Семеновичу отталкивающим. Отец поспешил отвернуться.

— Отчего Алина Михайловна не пошла на прогулку с друзьями? – неожиданно спросил Крисницкий у неподвижно вперившегося взглядом в камин Василия.

— Должно быть, утомилась, желает передохнуть, – последовал ответ. – Учеба отнимает много сил, а она такая умница.

Василий умело анализировал факты, но почти всегда ошибался в оценках, считая себя при этом неоспоримо правым. Он ни на минуту не задумался, что в приехавшем квартете установились отнюдь не дружеские отношения. Да, темно-рыжая, кажется, кокетничает напропалую с обоими молодыми людьми. Тот, что постарше (Андрей его зовут?), не внушает ему доверия, слишком самоуверен, хоть и пытается казаться дружелюбным и снисходить до них, тех, кто болтается внизу. Мало ли на свете легкомысленных девиц, его не волнуют эти пустоголовые создания. Конечно, Лискевич подозревал Алину в сердечных привязанностях, но почему-то был убежден, что, как она сама уверяла, она не позволит романтическому чувству разрастись в себе. Даже когда эта стрекоза заливается своим визгливым смехом и косится на Андрея, выразительно сужая глаза, Алина не проявляет ревности. Что за дурной тон не пойми как называть девиц дворянского происхождения! Какое имя она получила при крещении, так и бы и звали ее.

Под пальчиками сударыни Крисницкой звук рассыпался по стенам тысячами тонких светящихся мошек, которые часто осенними вечерами впечатываются в сознание невыразимым томлением завершения жизни. Никакой надежды, лишь несоизмеримая безраздельная, пусть и светлая грусть. Алине, когда она невесть в какой раз начала повторять мелодию сначала, подумалось, что даже зима не может быть столь печальной, как эта осень. Все сверкает и пенится кругом, а на сердце пустота. И дело здесь не только в страхе, который гложет ее с того момента, как она по собственному непреодолимому желанию начала делать то, что порицалось. Это неприятное предчувствие, как подкатывающая тошнота, не покидало ее уже несколько дней. Алина не верила ни в предзнаменованья, ни во что сверхъестественное вообще. Она была материалисткой до мозга костей, отрицая все, даже интуицию. И все-таки то, что происходило с ней теперь, она понимала. Это был обыкновенный анализ возможностей, и госпожа Крисницкая угадала, что карта их бита. Поначалу она то ли верила, то ли надеялась, что все обойдется; то ли вообще не задумывалась над расплатой. Но она, беспощадная, подкрадывалась. Кроме того, зажимающееся сердце никоим образом не могло развеять ее печаль даже на время.